АННА АНДРЕЕВНА
А Ахматову я все-таки прочитала. Через некоторое время мне звонят:
— Мы Вас приглашаем выступить 30-го октября у Соловецкого камня.
— Как хорошо!
И понимаю — «Реквием», конечно! Вот где «Реквием»! Как правильно судьба отодвинула нас с Анной Андреевной именно сюда!
Когда я вышла на этот помост, с пряничным зданием Лубянки за спиной и стала читать эпилог «Реквиема», вдруг возникло ощущение, что даже машины перестали шелестеть или остановились…
«А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество.
Но только с условьем — не ставить его
Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных «марусь»,
Забыть как постылая хлопала дверь
И выла старуха как раненый зверь.
И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы, струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали
И тихо идут по Неве корабли».
И уже только из-за одного этого мгновения, я знаю зачем родилась! Дальше, что-то я сделала, чего-то не сделала, но вот это было в моей жизни!
Так вот — о Царскосельском призе. Там всем разные статуэтки вручают. Мне досталась статуэтка Ахматовой! Копия памятника, который теперь стоит-таки напротив Крестов, на набережной Робеспьера. И вот такой «точкой» в лицейском зале закончилась вся эта замечательная круговерть. Как хорошо, как верно судьба распорядилась…
Когда подрос мой внук Захарка, я взяла его с собой в Санкт-Петербург на концерт исключительно ради того, чтобы потом поехать вместе в Царское село:
— Я покажу тебе, где учился Пушкин!
— Здорово, Бабуля!
Начиналась осень. День был яркий, солнечный, но уже прохладный. Мы специально взяли себе личного экскурсовода, такого исследователя с бородкой. Он нам все рассказывал-показывал. Но больше всего Захарке понравилась история про Пушкина и математику. Там в классе так было устроено, что у тех, кто учился хорошо, были отдельные конторки. А двоечники, вернее те, кто получал самую низшую оценку — «О» сидели сзади, все вместе. Вот доска, рядом с ней профессор, Саша Пушкин решает задачу, долго решает и никак не может решить. Профессор спрашиват:
— Ну-с, Александр. Чему же равен «х»?
— По-моему, «х» равен нулю.
— Да. «О» — совершенно верно. Вот Вам «О», отправляйтесь на третий ряд и… пишите стихи.
Он уже тогда понимал, этот профессор, что перед ним Поэт.
Как-то эта история Захарку больше всего вдохновила. А экскурсовод продолжал рассказывать, что здесь все сохранилось именно так, как было во времена Пушкина. И сам класс, где Державин его благословил, и стены, и окна, и тут мой внук довольно ехидно заметил:
— А электрические розетки эти тоже были?
Я не знаю, что он тогда запомнил, а что нет. Скучновато ему было, или интересно, но знаю точно, что самое главное навсегда отпечатывается в душе человека. Однажды я в усадьбе графа Шереметьева в Кусково рассматривала какой-то фарфоровый сервиз изумительной красоты. И это была их нормальная, не праздничная посуда, ежедневная. Как-то так вдруг пронзительно ясно стало, откуда берутся у людей хорошие манеры. Если есть селедку на газетке — это одно. А если с детства завтракать, обедать и ужинать из такого сервиза — тогда волей неволей появляются и манеры, и этикет. Вроде бы не так это важно. Вот эта комната, в которой учился Пушкин, вот эта посуда, из которой ели аристократично воспитанные люди. Но крупицы прекрасного западают в человеческую душу, выстраивают ее. После нашего путешествия в Санкт-Петербург я решила почитать внуку Гоголя. Как мне когда-то — папа… Это наше самое любимое занятие — чтение на ночь. Он лежит в своей кроватке, я у себя в постели, и читаю своему подросшему внуку вслух самые прекрасные слова, которые только можно вообразить — Пушкина, Гоголя…
МАЛЕНЬКИЙ МИША
Его дважды могло не быть. Моего сына, который лет в шесть азартно уплетал за кухонным столом макароны, а я, крутясь у плиты, вдруг спросила его: