РЕПЕТИЦИИ — ЛЮБОВЬ МОЯ!
Я не умею рассказать как Гета ставит спектакль. Просто нету таких слов. Она не приходит заранее с готовеньким — так и больше никак — а сама вместе с нами ищет в репетициях, работает на такой правде, которую я ни до, ни после не встречала. Абсолютное счастье! И какая-то совершенно удивительная связь у нас обеих возникла почти сразу. Понимание. А я же новенькая в театре. Все друг друга знают, все смотрят на меня и все разные…
Даже Наташа Тенякова, недавно пришедшая, уже успела сыграть невероятную Гедду Габлер у Гинкаса и чувствовала себя уверенно.
После аристократичной героини Ибсена тут у Теняковой была роль совершенно противоположного плана. Женщина-монтер. Самая простая из всей нашей пятерки. Та, советская баба, которая и шпалы укладывает, и мешки с цементом таскает. У Наташи она была «сочная», подробная.
Элла Бруновская — абсолютная красавица! Она играла королев, герцогинь. А здесь ей Гета предложила такую опереточную артисточку, дурочку. И настолько Яновская была заразительна, так сразу точно рассказывала, показывала, что становилось сладка играть. Даже в голову не приходило сказать: «Ну, Гета, что Вы из меня какую-то идиотку строите?».
За каждой из нас прочитывалась судьба.
Галя Дашевская до «Вдовьего парохода» довольно долго находилась в творческом простое. В молодости была похожа на Симону Синьоре, переиграла все главные роли. А тут ей досталась закомплексованная, строгая, прямолинейная, порой до резонерства героиня — «правда и точка». Вот бывают в жизни слова, которые неожиданно попадают прямо в душу твою. Гета однажды сказала Гале: «Правдивый человек иногда становится убийцей». И так в меня это попало — не для роли, для жизни.
А Галюша Дашевская до сих пор мой очень-очень близкий человек. Чудесная, искренняя, теплая.
Таня Бестаева с очень сложным характером, всегда неожиданная. Может быть вдруг чем-то недовольной, чего-то не принимать. Красивая женщина, знаменитая актриса. Такая — в теле, большая, статная, важная… А во «Вдовьем» ей надо было влезть в какое-то балахонистое платье, валенки. И снова Гета так это донесла, так всею собою объяснила, что никакого протеста это превращение просто не могло вызвать. Потрясающая была сцена, когда Таня рассказывала о ребенке, которого потеряла. Страшное горе — у нее больше не может быть детей, трагедия настоящая. А Гета ей говорила: «Только никаких слез! Никаких! Рассказывай легко, спокойно, даже цинично немножко. Зрители будут плакать, а не ты». И зрители плакали.
Спектакль так и воспринимался с первой минуты (а это всегда очень хорошо ощущается на сцене), как если бы зритель наш вместе с нами проживал тяжкую, порой трагическую историю «Вдовьего парохода». Тут происходила замечательная вещь, когда мы этим «очернительством» весь наш тысячный зал превращали в одно сострадающее сердце. Публику — в народ. Хотя, казалось бы, как просто. Живут пять женщин. Очень разных. Но почему проявляется в этих пяти «ощущение народа», народности или того, каким мы хотим видеть народ? Потому что они могут лаяться друг с другом, ругаться по-черному, словом, жить в привычном воздухе коммунальной свары, но когда дело доходит до сострадания — все меняется: они — одно целое. Это в толпе люди умеют вместе ненавидеть, лишь народ способен — любить, жалеть, сострадать. Вообще, мне кажется, народ — понятие почти идеальное. Это есть нечто самое прекрасное: замечательное, что бы мы хотели видеть в себе самих и окружающих нас людях. Народ — всегда мыслитель, чувствователь. Толпа — безмозгла, жестока. Самое страшное, что может быть, — это когда народ превращается в толпу. Здесь истоки рождения тоталитарного строя, фашизма, шовинизма, антисемитизма, новых наших «чернорубашечников». Я уверена — государственность, национальность — это понятия, людьми придуманные. Для каких-нибудь марсиан, если они есть, взгляд на наш шарик сверху — взгляд единый: вот планета и вот живые люди. И вряд ли они принялись бы делить нас по национальному или какому-либо еще признаку. Просто есть неоправданная спесь, кичливость, странное хвастовство тем, что Богом дано, как собственным достоинством, а есть корневые, глубинные связи с землей, родиной, народом.
Все понимали, что в этом спектакле не надо быть красавицами. Наши бабы будут красивы по-другому. И другим станут важны и нужны — правдой.
Однажды, в книге Майи Туровской о Бабановой как-то прочла, что Мария Ивановна приходила на репетицию, здоровалась со всеми, работала, говорила: «До свидания» и уходила. Никогда в театре не сидела, не слушала сплетни. И я поняла — ой, я ведь так же всегда существовала в театре! И только вот на этом спектакле до и после мы не могли расстаться. Нет, не сплетничали — разговаривали, просто оставались единым целым вместе с Гетой.