— Ничего, это я возьму на себя.
И я отправилась в ВТО прямо к Михаилу Александровичу Ульянову. Не уверена, что он меня знал. Говорю:
— Здравствуйте, я Оля Остроумова. Есть очень важный вопрос. Михаила Захаровича Левитина, несмотря на все просьбы актеров театра «Эрмитаж», не назначают главным режиссером. Дайте, пожалуйста, завтра на съезде две минуты Любе Полищук. Только две минуты! Умоляю!
— Хорошо.
И вот мы в Кремле. Председательствует Кирилл Лавров, Ульянов сидит рядом. Это был не просто съезд театральных деятелей, там присутствовали члены политбюро под началом Лигачева. Одно выступление, другое, третье… Полищук не объявляют. А время уже движется к финалу заседания. И я своей рукой пишу записку в президиум: «Прошу слова! Две минуты! Любовь Полищук». Передаю ее по рядам Ульянову, вижу, что он записку получает, что-то говорит Лаврову, и через какое-то время Любе дают слово. Она встает, медлит, я буквально толкаю ее в спину — иди! И Полищук пошла, зачитала перед съездом и членами политбюро эту заметочку из «Комсомольской правды».
Левитина назначили главным режиссером «Эрмитажа».
А через какое-то время мы перестали быть мужем и женой. Я просто не умею жить в атмосфере предательства.
ДАВИД И МАРИНА
В своей жизни я видела двух гениев: Альфреда Шнитке и Давида Боровского.
Шнитке приходил к Левитину работать. Я подавала чай. С Давидом и его потрясающей женой Мариной мы дружили. Это было абсолютное счастье!
Миша много ставил с Боровским, но вот семьями, тесно, с отмечаниями дней рождения, праздников, мы стали общаться, кажется, после спектакля «Нищий или смерть Занда» в театре «Эрмитаж». Там Давид придумал удивительное пространство — такую волшебную музыкальную шкатулку. Вообще, с кем бы он не работал — это всегда было гениально!
Понимал ли Давид Львович, что он — гений? Наверное… И наверняка знал себе цену. Но… никогда не «выпячивался», никогда! Сидел, тихонечко с кем-то разговаривал. Всегда невероятно доброжелательно, всегда с неподдельным интересом к собеседнику. А я долго удивлялась: Боровский!!! — вот именно так — с восклицательными знаками — хорошо ко мне относится! Ну, понятно было б — если никак, а он — хорошо! Это — не заниженная самооценка, а просто вот — сидит рядом с тобой чудо — что-то рассказывает, внимательно тебя слушает. И возникает ощущение твоего человека. Тебе все в нем близко, и ты ему почему-то тоже очень интересен. И начинается волшебное, замечательное общение…А «гений» — это слово не из его лексикона. Он даже и про театр не особенно говорил. А когда восхищались — «О, занавес в «Гамлете» на Таганке — гениальный!» — только посмеивался и все.
Занавес этот, между прочим, связала Марина. Кусочками. Потом уж эти кусочки в театре сшили в единое полотно.
Марина была красавица. Абсолютная. Сиятельная! Такая — из уникальной породы «киевских красавиц», когда в Киев ездили «за невестами». Вот просто солнце — и все! И если я видела настоящую любовь — то это была любовь Марины к Давиду. Посвятила ему жизнь, никогда об этом не жалела, любила до последней минуты. А как она про него говорила, как светилась при этом! И не «тенью была у него за спиной», а-с ним! Что бы не случалось, что бы не происходило — с ним!
А жили как? Скромная трешка в панельном доме с низкими потолками. Маленькая кухня. Никогда ему не надо было хором. И ей тоже. Все понимала. Все принимала. Любила.
У нас на стене висит фотография — Марина, а за ней- Давид, обнимающий ее. Оба сияющие, замечательные! А есть другая фотография, на которой Боровский в телогрейке, с лопатой. Это — когда строилось новое здание театра на Таганке. Он тогда все до мелочей продумал, сочинил. И сам же там вкалывал, чуть ли не чернорабочим! Давид по натуре был мастеровой. Понимал, что такое — руками работать. Гений, но мастеровой! Как у Цветаевой: «Я знаю, что Венера — дело рук. Ремесленник, я знаю ремесло!» Давид буквально дневал и ночевал на стройке. И Марина это понимала и принимала.
Однажды, когда он уже ушел из театра, кто-то пустил сплетню — мол, Боровский что-то там забрал из реквизиторского цеха. Как возмущалась Марина: «Да реквизиторский цех — это только Давид! Со всех помоек, из дома, отовсюду — он все тащил в спектакли!» Так оно и было. А нам с Мишей он однажды подарил стул. Потрясающий стул венский! Тоже отрытый, подобранный где-то. Давид его отреставрировал, перекрасил в ярко-красный цвет. До сих пор этот стул живет у нас на даче. Прекрасный!
А еще Боровский безусловно из тех мужчин, которые мне всегда импонировали! Я не знаю — красовался ли он перед зеркалом. Думал ли что надеть. Джинсы, свитер, что-то такое — без выпячивания. Чисто, аккуратно — Марина! — но никогда не было вот этого, нарциссного: «Как я выгляжу?», того, что мне в мужчинах претит жутко! Он был настоящий!