— Что ж ты меня не остановила?
— Я тебе кричала: «Стоп-стоп»!
— А что такое — стоп?! Надо было кричать: «Тормоз, тормоз, тормоз».
Решили возвращаться домой, и уже почти у подъезда Миша еще всем боком «Жигуленка» пропахал железный заборчик. Больше Левитин за руль не садился никогда. Машину водила только я.
Но и у меня случилось парочку аварий. Однажды везла Олю маленькую в музыкальную школу и страшно ее ругала за то, что она плохо выучила урок. А Оля сзади сидела, я увлеклась воспитательным процессом, обернулась к ней, что-то сурово говорю, и вдруг… Ба-бах! Втыкаюсь в «Волгу». Выхожу, смотрю: у «Жигуленка» ничего, а у «Волги» весь бампер помят. Говорю: «Извините, извините, виновата». Отдала рублей пятьсот где-то, такие тогда были цены, и все.
Вообще, когда какой-нибудь инцидент случается на дороге, я всегда выхожу и первая извиняюсь. Очень боюсь, что водитель начнет кричать. «Только не кричите — я виновата».
Еще была смешная история. Лет пятнадцать — двадцать назад еду с дачи. Надо было срочно в Москву, поэтому сорвалась, в чем была: в каких-то вытянутых на коленях тренировочных штанах, чуть ли не в галошах. И на трассе за большой фурой не увидела, что переключился светофор, а там как раз пост ГАИ. Меня останавливают, заводят в эту будку.
— Все, надо права отбирать.
А у меня с собой в машине были книжечки Гафта с его факсимиле. Говорю:
— Ребят, не надо. Давайте я вам лучше книжку мужа своего подарю?
— А кто Ваш муж?
— Гафт Валентин Иосифович.
Смотрят на меня недоверчиво:
— Да не-е-е-е-е-т, не может быть.
А у меня видочек тот еще — колхозница абсолютная.
— He может быть у Гафта такой жены.
Ну… Книжку подарила — права оставили. Хотя сомневались сильно. Еще Левитин говорил, что у меня абсолютно актерское лицо. Гримом можно из него сделать что угодно. Самую красавицу-раскрасавицу. А без грима просто лепешка. Не знаю, лепешка — не лепешка, а одну из самых красивых женщин русской литературы мне все же довелось сыграть.
АТМОСФЕРА ЛЮБВИ
«Белую гвардию» с Хомским мы начинали репетировать как… мюзикл. Репетировали-репетировали, репетировали-репетировали… Я себе страшно нравилась! Потому что была тогда достаточно худенькая, в удовольствие получалось — и петь, и танцевать! А потом все остановилось. В чем-то не сговорился театр с композитором. Как я теперь понимаю — Бог отвел. Ну не должна была моя Елена Тальберг стать героиней мюзикла.
Где-то месяца через полтора Павел Иосифович решил: «Нет, будем ставить «Дни Турбиных». Пьесу». Хотя название спектакля так и осталось — «Белая гвардия».
Хомский, все-таки, очень мой режиссер. Я совершенно не могу работать, когда не чувствую доверия. Просто зажимаюсь, чахну. А он верил. Вообще артистам верил и любил их. И эта его вера, эта его любовь создавали совершенно особенную атмосферу на репетициях, а потом и в спектакле. Атмосферу Дома.
У нас, собственно, на сцене и был только дом. Тот самый, где никогда не следует «срывать абажур с лампы, и убегать крысиной побежкой от опасности в неизвестность». Был абажур, был стол, печка с изразцами — теплый дом Турбиных.
Спектакль должен был начинаться со сцены с Петлюрой, но потом Хомский решил, что это лишнее. Дом — семья, братья и сестра, друзья — вот главное. А вокруг этих уютных стен бушует мир, забирает людей, уничтожает город, страну, жизнь. И это было абсолютно верное решение.
Как-то все в этом спектакле для меня сошлось. Во-первых — Михаил Афанасьевич Булгаков. Конечно, я читала и «Белую гвардию», и «Мастера и Маргариту»… но, в «Днях Турбиных» меня невероятно поражали диалоги. У Булгакова удивительно человеческая речь. Наверное, больше чем у любого другого нашего классика. И в какой-то момент Елена просто стала частью меня. Абсолютно. Я даже не знаю, где мы соединились. Просто, она — это я, я — это она. Только, наверное, в лучших своих проявлениях. Елена — это абсолютно мое, мое, мое. Я ведь не из тех, которые требуют обожания, преклонения. И Елена «золотая» тоже — не из тех. Просто вот такая жизнь. И в этой жизни вокруг нее — все мужчины, все военные. (Аннушку, прислугу, мы оставили в романе. В нашей «Белой гвардии» есть только единственная женщина — Елена. И еще одна, дух которой витает незримо в этом доме — покойная мама, «светлая королева». Белая королева.)