— Здравствуйте, здравствуйте.
Варвара Алексеевна:
— Ну, вы идите, мальчики, а мы с ребятами поработаем.
Заходим в большую комнату, а там, на столе, ранней весной — клубника!
— Угощайтесь!
Клубника! Хотя я ведь представляю, как ей было трудно жить!
А отрывок из «Стеклянного зверинца», который Вронская с нами поставила, прогремел потом на весь ГИТИС! Нас специально бегали смотреть. Сохранилась фотография…
Когда мой сын Мишка был в третьем классе, он влюбился в девочку, и я спросила:
— Сынок, а какая она, какие у нее глаза?
Он задумался на долго и ответил:
— Не знаю. Как звезды.
Вот и на этой фотографии у меня глаза «как звезды». Отраженный свет Варвары Алексеевны.
ПОЭЗИЯ ЛЮБВИ
Промотова Ирина Юрьевна…Сейчас она в ГИТИСе завкафедрой сценической речи, а тогда пришла к нам на курс аспиранткой и… открыла для меня Марину Цветаеву, а позже — Ахматову. На экзамене я читала цветаевское — «Мой Пушкин». С тех пор всегда на встречах со зрителями обязательно читала их стихи. Рассказывала, что значат для меня эти поэты. В моей жизни, в моем театре. Так или иначе, каждый человек сверяет себя с кем-то — будь то любимые поэты, или значительные для него люди, как для меня, например, отец, дедушка… постепенно эти встречи со зрителями вылились в моноспектакль «Поэзия потерь — поэзия любви». Поставил его начинающий тогда режиссер — Саша Каневский. А спонсировал нас гуманитарный центр «Театр», сшил мне два концертных платья — на два вечера.
И вот мы едем с Сашей на гастроли в Екатеринбург. Театр оперетты — огромный, с балконом. Я — в ужасе! Кто вообще придет?! Кому это сейчас нужно?! Единственное прошу — закройте балкон, ну не продавайте билеты, что ли… Балкон закрыли. Партер был полный. Ия- читала. Говорила со зрителями. Снова читала. Прочла. Все закончилось. Ухожу. В ужасе — прошло от силы минут сорок, а вечер то рассчитан хотя бы часа на полтора. Вбегаю за кулисы, бросаюсь к Каневскому:
— Что делать, Саша? Надо как-то продолжать!
Удивляется:
— Зачем?!
— Так мало же времени прошло!
Он говорит:
— Полтора часа…
Зрители меня обманули! Они так слушали. И не потому, что я столь уж потрясающе читала, а потому что все личное, вероятно, очень существенно для людей. И на второй вечер случилось тоже самое.
— Саша, почему они так слушают? Я не понимаю!
Тогда Каневский сказал:
— Ну а что особенного? Это же не концерт — это операция на сердце.
Такой вот комплимент… Впрочем, наверное, это и есть мой театр. В идеале. Какой я люблю, каким хочу заниматься. Тут тоже, как в жизни, для того чтобы понять, что твое, нужно пройти некий путь.
Педагоги в ГИТИСе были прекрасные. Из МХАТовских стариков еще — Платон Владимирович Лесли. Но такого не только творческого, но и нравственного влияния как Вронская на меня не оказал никто.
В конце первого курса она легко, что абсолютно не типично для театрального педагога, отпустила меня сниматься в кино. И как-то так славно получилось, что и фильм «Доживем до понедельника», и занятия в институте совершенно друг другу не мешали.
РОСТОЦКИЙ
Про кино я вообще не думала. Помню классе в 7-ом — 8-ом, сидим с друзьями на бревнышках в одном из Куйбышевских дворов и говорим о том, кто кем хочет стать:
— Я — артисткой!
— В кино будешь сниматься?
— Нет, я хочу играть в театре.
— Не надо в театре! Никто туда не ходит. Кино — вот это да!
«ОН ВСЕГДА УЛЫБАЛСЯ»
Он мне казался пожилым. Я, второкурсница, не далеко еще ушедшая от школьных лет, сижу за партой, рядом настраивают аппаратуру, словом, снимается фильм «Доживем до понедельника». Мне девятнадцать, Станиславу Иосифовичу — около сорока. Это сейчас как-то стирается разница в возрасте, а тогда он был старше меня на целую жизнь. И вот сижу за партой, Ростоцкий подходит:
— Олечка, а что если я скажу, что Вы мне нравитесь?
— Ну, Станислав Иосифович, я, наверное, могу нравиться. Что тут такого-то?
— Да? А что если я скажу, что я Вас люблю?
И тут я ляпаю:
— Ну, Вы можете меня любить, как папа.
Наверное, это было ему не слишком приятно. Но я-то ничего не имела в виду! Абсолютно искренне ответила! Я и жену его, прекрасную артистку Нину Евгеньевну Меньшикову ужасно любила, просто любовалась ею. Она такая прелестная, мудрая, замечательная женщина. Он человек влюбчивый: у Ростоцкого разные актрисы великолепные снимались. Но однажды он сказал мне: «Знаешь, я много раз увлекался, но ни одной женщине, кроме Нины, не говорил «люблю». Вот так потрясающе откровенно сказал.