Вигго роняет свою кружку. Кофе разливается всюду.
— Иисусе, Таллула, — он хватает тряпку и начинает вытирать разлитый кофе. Это толком не помогает, лишь окрашивает разделочный блок в шоколадно-коричневый.
(Разделочный блок — это часть кухонной столешницы, которая рассчитана на то, чтобы на ней резали, и зачастую делается из древесины; по сути разделочная доска, встроенная в столешницу, — прим.)
— Что? Тут нечего стыдиться, — я соскакиваю со стула, хватаю тряпку, которая висела на ручке плиты, смачиваю её немножко, добавляю капельку моющего средства и прохожусь заново после его вытирания, добавляя действительной чистоты. — Это просто гормоны и феромоны, — говорю я ему. — Мы два человека, которых физически влечёт друг к другу, и которые поговорили о сексуальном желании; ты читал сексуальную сцену; мне привиделся яркий сон...
— Таллула, — предостерегает он.
Я отбрасываю тряпку в сторону.
— Я просто говорю, что такие вещи влияют на нас. Простая биология.
Вигго поворачивает голову, оставив пропитанную кофе тряпку на столе. Его глаза всматриваются в мои.
— Ты правда думаешь, что всё сводится только к этому? Гормоны и животные порывы?
— Я не стану обобщать. Влечение и возбуждение каждый испытывает по-своему, и люди трактуют эти чувства по-разному. Но для меня, для моего тела, с моей точки зрения — да, всё сводится к этому.
— Тогда что получается, — спрашивает он, подавшись вперёд и обхватив руками кружку, — любовь — это ложь?
— Социальная конструкция. И как я и сказала, это лишь моя точка зрения. Я уважаю тот факт, что ты считаешь иначе.
Вигго кивает, глядя в свой кофе.
— Так эта... тяга между нами, наша химия — ты списываешь это на феромоны? И если... — он поднимает взгляд, всматриваясь в мои глаза. — Если однажды ты посчитаешь, что между нами существует нечто большее, то это лишь какие-то гормоны пробуждают в тебе тёплые и пушистые чувства ко мне?
Я пожимаю плечами.
— Гормональная реакция из-за эволюционной адаптации, которая делает меня склонной привязываться к людям, вызывающим у меня позитивные чувства, да.
— Хмм, — он смотрит в свой кофе.
— А как ты это трактуешь?
Вигго на минуту притихает, мягко поворачивая кружку туда-сюда по столу.
— Я воспринимаю любовь как... нечто природное, столь глубинно вплетённое во всё, что заставляет жизнь ощущаться по-настоящему живой. И я говорю не именно о романтической любви. Любовь обретает множество форм. Любовь к самим себе. К нашему окружению. К незнакомцам. К друзьям. К семье. К партнёрам. Как мне кажется, сводить всё лишь к животным порывам — это чрезвычайное упрощение и преуменьшение. Я думаю, — он прочищает горло, чешет шею сзади. — Я думаю, что любовь — это... обнимать и принимать все эмоции, даже тяжёлые, даже когда онемение кажется гораздо безопаснее. Любовь — это надеяться, даже когда разочарование научило тебя не надеяться. Любовь — это глубинная вибрация умиротворения в твоём теле, когда тебя крепко обнимают, когда тебя внимательно слушают, когда тебя не оставляют одну в твоей печали. Любовь упряма и настойчива, как настырный сорняк, который всходит на крохотных участках мягкой почвы среди бетонных джунглей нашего существования. Это как... — он подаётся вперёд, переплетая наши колени меж собой как частицы паззла. — Помнишь, в старших классах мы проходили элементарные частицы, как они ведут себя, и что это означает, что мы на самом деле никогда по-настоящему не прикасаемся друг к другу?
Я хмурюсь, не совсем понимая, к чему он ведёт.
— Да, — медленно произношу я. — Отталкивание электронов.
Вигго раскрывает свою ладонь, лежащую на столешнице. Я нерешительно кладу свою руку сверху. Он смотрит на наши ладони, нежно сжимая мою. Я чувствую каждую мозоль на его руке, жар его кожи. Его большой палец проходится по нежному месту между моими костяшками, и меня переполняет тепло. Я сжимаю бёдра.
— Вот так я вижу это, — тихо говорит он. — Что правдивы могут быть оба утверждения. Наука права. И это тоже. Мы не соприкасаемся; это доказано. Но мы чувствуем, и это не менее реально. Я никогда не узнаю, каково быть на твоём месте, Таллула... — он поднимает взгляд, и эти бледные глаза ещё поразительнее выглядят в мягком утреннем свете. — Как твоё второе имя?
— Джейн, — шепчу я.
Он улыбается.
— Таллула Джейн Кларк. Я никогда не узнаю, как именно мир презентует себя тебе, в эмоциональном и ментальном плане, и как ты воспринимаешь мир. Я не узнаю этого в той же манере, в какой никогда не сумею по-настоящему физически прикоснуться к тебе, как бы близко я не попытался подойти... Но эта близость, эти касания-но-всё-же-не-касания... — кончики его пальцев проходятся ниже по моей руке, заставляя меня дрожать. Он переворачивает мою ладонь, водит по её линиям вверх и вниз. — Это... заряженное, непроницаемое пространство между двумя людьми, которые ощущают себя такими близкими — в сердцах, умах, телах — и всё же никогда не соприкасаются по-настоящему, это загадочное место — оно реально. И я думаю, что именно эта тяга чувствовать, знать, связываться с каждой частицей друг друга вопреки расстоянию между нами... Думаю, это и есть любовь во множестве таких прекрасных и загадочных проявлений.
Я смотрю на него с комом в горле, и мои глаза горят.
У меня нет слов. Нет возможности объяснить, что я всем сердцем уважаю глубинность его убеждения, даже если у меня совершенно нет подтверждающих примеров, чтобы его принять. Слушая его речь, я вижу проблески того, что он знал, как он сталкивался с любовью и близостью. Но по большей частью я испытываю колоссальное понимание того, насколько мой жизненный опыт отличается от того, что известно ему. Меня омывает волной печали.
— Я думаю... — я осторожно высвобождаю свою руку, затем поворачиваю и провожу пальцами по его костяшкам. — Думаю, это прекрасно.
— Но ты сама не разделяешь это мнение, — говорит Вигго мгновение спустя.
Я качаю головой.
— Нет, не разделяю, — подняв голову, я удерживаю его взгляд. — Однако мне уже не терпится прибегнуть к помощи твоего очень красноречивого мозга, когда мы начнём работать над динамикой пары в моей книге.
Он моргает.
— Ты... считаешь меня красноречивым?
— Ты вообще слышал себя только что? — я делаю большой глоток кофе, затем встаю со стула и беру кувшин с кофе, заново наполняя его кружку и себе тоже наливая добавку. — Ты невероятно красноречив, когда говоришь о таких вещах, Вигго. Я удивлена, что ты сам не стремишься писать книгу.
Он хмуро смотрит в свой кофе.
— Нее. Я читатель, а не писатель. Я хочу просто наслаждаться этим, а не превращать это в свою работу. Не считая навязывания любимых книг людям вокруг.
— Справедливо, — опустившись обратно на стул, я потягиваю кофе, затем ставлю кружку. — Итак... это было хорошо. Мы прояснили ситуацию, признали, что нас влечёт друг к другу...
Наши взгляды встречаются. Кадык Вигго резко дёргается от глотка.
— Да, это так.
Моё тело заливает жаром, пока я сижу рядом с ним, задевая его коленями — так близко, что я могу различить небольшие серебристые прожилки в его радужках, лёгкую рыжинку в каштановых волнах его волос. Было бы так легко забрать кружку из его руки, прижать его к краю столешницы, запустить руки под его футболку, скользнуть ладонями вверх по горячей коже и целовать его, пока Вигго не начнёт стонать и умолять о большем; опуститься на колени, сдёрнуть его шорты и заставить кончить прямо здесь, пока он будет опираться ладонями на край стула, запрокинет голову, работая бёдрами...
На улице резко «чихает» выхлопная труба машины, выдёргивая меня из моих похотливых фантазий. Я так крепко стискиваю кружку, сжимаю зубы, стараюсь продышаться. Вигго смотрит на меня так, будто прочитал мои мысли. Будто он, возможно, тоже предавался своим фантазиям. На его щеках виден румянец, глаза блестят. Его взгляд то и дело опускается к моим губам, и он отводит плечи назад, будто пытается сбросить желание придвинуться ближе, прикоснуться ко мне.