Выражение его лица уже не дразнящее.
Моё уже не забавляющееся.
— Если хочешь что-то сказать, Оливер, предлагаю просто сказать.
Олли медленно садится, всматриваясь в мои глаза. Наконец, он бережно освобождается от котят и встаёт, держа руки в карманах.
— Ладно. Я скажу это.
Он нехарактерно тихий, пока проходит мимо меня в магазин, оглядываясь по сторонам, затем поворачивается лицом ко мне. Убирает ладони из карманов, широко разводит руки в сторону.
— Чего ты ждёшь, чёрт возьми?
Мой живот скручивает узлами.
— О чём ты говоришь?
— Это место, Вигго... — Оливер смотрит по сторонам. — Я не эксперт в управлении книжным магазином, но оно готово. Оно готово ещё с того вечера, когда здесь была семья. Полки так и ломятся от ассортимента. Рецепты выпечки доведены до уровня точной науки, кофемашина практически полностью готовит напитки сама. Цветы расцвели с тех пор, как мы были здесь! — его голос становится громче, щёки розовеют. Он распаляется. — Чего ты ждёшь? Почему ты не можешь просто открыть эти чёртовы двери и уже позволить себе одержать успех?
— Потому что я не знаю, одержу ли успех! — ору я.
Его глаза распахиваются широко.
— Потому что, — говорю я ему дрожащим голосом, — я никогда этого не делал, Оливер. Никогда не вкладывал так много себя во что-то одно, и я пи**ец как боюсь потерпеть провал. Я целиком и полностью за то, чтобы «диверсифицировать своё экзистенциальное портфолио», а тут я выложился на максимум. Если всё провалится, я провалюсь... — мой голос надрывается. Я закрываю лицо ладонью и тяжело выдыхаю. Я опасно близок к тому, чтобы расплакаться.
Оливер крепко и успокаивающе обнимает меня. Его подбородок ложится на моё плечо.
— Провала не будет, — спокойно и уверенно говорит он. — И даже если каким-то образом всё сложится не так, как тебе хотелось, ты сам не будешь провалом. Ты погорюешь, затем поднимешься, отряхнёшься и двинешься дальше, — он на секунду притихает, крепче обнимая меня. — Но ты не потерпишь провал.
— Откуда ты знаешь? — каркаю я.
Оливер улыбается. Я чувствую это через его щёку, прижатую к моему уху, через приподнятые интонации в его голосе.
— Потому что всё, что ты делаешь, Вигго, ты делаешь великолепно. Потому что сколько я себя помню, я всегда знал, что мой брат способен сделать абсолютно всё, за что возьмётся, и сделать это потрясающе. Потому что я смотрю на это, на мечту, которую ты воплотил, такую прекрасную и спланированную, на грани бешеного успеха, и я знаю: единственное, что мешает ей воплотиться — это нехватка твоей веры в себя. Открой двери пошире и верь в себя.
Мои челюсти сжимаются. Я смаргиваю слёзы.
— Это... страшно.
Он похлопывает меня по спине.
— Знаю. Но эти книги, которые окружают нас и которые ты так жадно прочёл — разве они не об этом? О том, чтобы быть храбрым и идти на риск ради жизни, которую мы хотим и любим? Будь храбрым для себя, Вигго. Ты этого заслуживаешь.
Я хрипло сглатываю.
— Спасибо. Люблю тебя, брат.
— И я тебя.
Мы отстраняемся. Я вытираю под глазами и прочищаю горло, окидывая взглядом магазин и зная, что Олли прав. Пора уже открыть это место и перестать ходить вокруг неизбежного, позволяя страху сдерживать меня.
— Я вижу, как завертелись эти шестерёнки, — говорит Оливер. Скрестив руки на груди, он пристально наблюдает за мной.
— Да, — я провожу ладонью по книжным полкам, по гладкой полированной древесине, которую мои братья помогли мне установить и довести до ума. Мой взгляд дрейфует по магазину. Вращающиеся кресла-стулья с зелёной бархатной обивкой — Фрейя позвонила мне, когда увидела их на обочине, так и ждущих, когда им подарят новую обивку. Секция любовно-фантастических романов, которую Зигги с любовью подобрала и организовала. Секция исторических романов, с которых всё началось, годы назад — потому что мои родители хранили в шалаше хороший запас, чтобы папа мог читать своей жене по вечерам, потому что я взял одну книгу, борясь с чувствами к женщине, которая не желала иметь со мной ничего общего.
Может, я до сих пор борюсь.
Может, хоть любовные романы и дали мне словарный запас для описания многих чувств, я всё ещё пытаюсь осмыслить, что именно она во мне пробуждает.
Может, Оливер прав, и я слишком крепко цепляюсь за свои любовные романы, потому что мне нравится безопасность этой идеи — что если путь моего сердца пересечётся с той идеально выстроенной дорогой к «долго и счастливо» и отзовётся эхом, то со мной всё будет хорошо, мне не причинят боли, меня не отвергнут, я не выложусь перед неподходящим человеком, и мне не разобьют сердце.
Но может, нет никакого предельно ясного знака, что это идеальный момент, и вот сейчас всё сложится. Может, как и с успехом магазина, счастье моего сердца не может быть гарантированным, даже при условии всего времени мира и подготовки. Может, я могу лишь доверять себе и распахнуть двери.
Как мудро. И как абсолютно ужасающе.
— Когда бы ты ни открылся, как бы ты ни открылся, — тихо говорит Оливер, положив ладонь на мою спину, — я буду рядом и поддержу тебя, хорошо? Мы все будем рядом.
Я киваю, слабо улыбаясь. Я чувствую себя выбитым из колеи, голова идёт кругом от последствий суровой любви моего брата.
— Спасибо, Олли.
Оливер смотрит на меня.
— Ты выглядишь немного вымотавшимся. Проголодался? Хочешь сходить куда-нибудь поесть?
Я открываю рот, затем закрываю обратно, взвешивая слова и подбирая ответ. Я голоден. И на протяжении последних двух дней я тревожился из-за Таллулы, скучал по её командующим требованиям, чтобы я ел нормальную еду... и нормальное питание или покупка продуктов вообще не приходили мне в голову. Я отвлекал себя питомцами и фиксацией на своем магазине.
Пытался не беспокоиться о Таллуле.
Она сказала, что вернётся через два дня. Сегодня вечером будет ровно два дня. Я хочу быть здесь, когда она вернётся... если она вернётся.
Прикусив губу, я пытаюсь придумать правдоподобную ложь вместо правды. В честном ответе Оливер увидит слишком многое.
Котята мяукают по ту сторону двери, давая мне идеальное оправдание.
— Нее. Мне лучше остаться дома, с котятами. Но спасибо.
— Дело говоришь, — отвечает он, следуя за мной, когда я открываю дверь в дом и ботинком аккуратно отодвигаю пять мяукающих котят. — Может, закажем с доставкой?
Прежде чем я успеваю ему ответить, тишину нарушает урчание мопеда, которое с каждой секундой становится всё громче, ближе к переулку и двери в мой дом.
Оливер широко раскрывает глаза. Он отскакивает назад, отводит штору на окне ровно настолько, чтобы выглянуть, затем резко отпускает её как горячую картошку.
— Знаешь что, совсем забыл. У нас вечер покера с парнями. Надо бежать.
— Олли, подожди...
Я паникую. Я не знаю, хорошая ли идея оставаться одному с Таллулой, со всеми чувствами, что растряс во мне мой брат, со всем беспокойством за неё, что я носил в себе два дня. Не стоит, если я не хочу сделать всё между нами ещё запутаннее, чем было до её отъезда.
— Люблю тебя! — кричит Оливер, убегая через магазин и сматываясь. — Я запру за собой дверь!
Дверь магазина захлопывается за ним в тот же самый момент, когда дверь дома открывается, впуская Таллулу.
Примятые шлемом волосы. Та же одежда, в которой она была два дня назад. Ни следа той неизменно собранной женщины, что я знаю.
Я смотрю на неё, и моё сердце ноёт. Столько всего кажется спутанным и скомканным в мне. Столько всего я не знаю. Но я знаю одно.
Таллула страдает. И я страдаю за неё. Мне не нужно понимать всю эту женщину, не нужно понимать, что за чувства она во мне вызывает, чтобы знать: я хочу заботиться о ней и знать, позволит ли она мне, пусть лишь на небольшой промежуток, пока она здесь, и я здесь, вместе под этой крышей.