— Отсылка к «Исчезнувшей», — говорит она.
— Пролетело мимо меня. Не читал.
Таллула ахает.
— Это же классика!
— О, вот не надо мне тут оскорбляться насчёт непрочитанных шедевров жанра. Я легко могу швырнуть в тебя тридцать любовных романов, если мы уж подняли эту тему.
Таллула вздыхает.
— Продолжай.
— Итак, после этой очень жуткой мысли ты заставляешь его рассуждать о том, как они только что занимались сексом, потом она пошла готовить ужин, а чем он занимался, мы пока не знаем. Ты заставляешь его думать о том, каким хорошим был секс. Затем сразу перескакиваешь к действиям и диалогу. Но ты не уделила время его чувствам относительно их секса, его желанию к ней, этим остаточным... — я прочищаю горло, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Остаточным посткоитальным тёплым ощущениям.
Её губы подёргиваются.
— Посткоитальным? Не думаю, что слышала это слово после уроков здоровья в десятом классе.
(В американских школах есть так называемые уроки здоровья, где подростков обучают таким темам, как поддержание физической формы, хорошее питание, вред употребления алкоголя, курения, запрещённых веществ, часто также затрагивают психическое здоровье и половое воспитание, — прим)
— Тихо, Кларк, я тут пытаюсь помочь.
У неё вырывается лёгкая улыбка.
— Очень извиняюсь. Продолжай, пожалуйста.
— Спасибо. Так вот, если цель этого редактирования — найти больше моментов, где твой читатель мог бы ухватиться за романтическую связь между мужем и женой, то это тот самый момент. Ты показываешь, как он воплощает в действиях то, что он чувствует после их сексуальной близости, а не просто проскакиваешь мельком.
Таллула хмурится, поворачиваясь ко мне.
— Я не... я не знаю, что ты имеешь в виду.
— В смысле ты не знаешь, что я имею в виду?
— В смысле, — нетерпеливо повторяет она, — я не знаю, как бы я... описала это в моменте.
Я смотрю на неё, пытаясь собрать понимание из тех кусочков, что она мне даёт. Таллула прямо сказала, что годами занималась сексом с тем мудаком Клинтом, так что я не понимаю, почему она не знает, о чём я говорю, если только они...
Если только они никогда не позволяли себе посткоитальных тёплых ощущений.
Я испытываю абсурдное удовольствие от того, что Таллула безо всякой романтики трахала его, и основательно раздражён тем, что мне приходится думать о том, как Таллула годами взрывала его мир в постели, даже если потом они никогда не обнимались.
— Вигго? — Таллула поднимает на меня хмурый взгляд. — Ты в порядке?
Я чувствую напряжение на своём лице — брови крепко сведены, челюсти сжаты. Я заставляю себя натянуть на лицо беззаботную улыбку.
— Да. Всё хорошо. Просто думаю. Я делаю странные лица, когда думаю.
— Оно и видно, — бормочет она.
— Итак... думаю, мне надо показать тебе, что я имею в виду. Окей?
Она пожимает плечами.
— Меня устраивает.
— Тогда повернись, будь так любезна.
Она поворачивается.
Я делаю шаг назад, к порогу коридора, ведущего в кухню.
— Он входит, смотрит на неё. Вставить сюда жуткую мысль-отсылку к «Исчезнувшей»
Таллула улыбается. Я вижу это на её профиле — буквально легкий намёк на то, что яблочко её щеки приподнялось.
— Как у тебя это описано сейчас, он думает об их сексе, затем начинает помогать с ужином. Но если мы растянем этот момент, вновь возвращаясь к их желанию, рассуждая об их близости... — я пересекаю кухню, остановившись прямо позади неё. — Он подходит сюда. Прямо к ней.
Таллула сглатывает.
— Окей. И что тогда?
— Тогда... — я тоже сглатываю. — Он прикасается к ней.
Она замолкает на мгновение, затем говорит:
— Покажешь мне?
Я смотрю на неё, на её шею сзади, на тоненькие льдисто-голубые волоски, целующие её загорелую кожу и выпавшие из гульки. Я вдыхаю и чувствую этот её насыщенный и в то же время деликатный парфюм — что-то тёплое и роскошное, смягчённое цветочными нотками.
— Уверена?
Она кивает.
— Да.
Я опускаю ладонь на её шею, провожу кончиками пальцев по её позвоночнику. На её коже расцветают мурашки.
— Он прикасается к ней... нежно, — шепчу я. — Он же только что получил удовлетворение, верно? В его касаниях нет ничего отчаянного.
— Логично, — её голос звучит тише обычного, с придыханием.
— Но если он получил её, это не значит, что он не хочет её снова, не чувствует этого фундаментального желания к ней, такого же неизменного, как биение его сердца.
Таллула медленно выдыхает.
— А что потом?
— Потом... — я нагибаюсь ровно настолько, чтобы мой нос задел мочку её уха. Таллула дрожит. Моя ладонь обвивает её талию, и она прислоняется ко мне, её голова запрокидывается, приятно и мягко стукнувшись о мою грудину.
Моё тело всё горячее, ноет. Я знаю, что момент выходит из-под контроля, но такое чувство, что я только и делаю, что пытаюсь заглушить огонь к Таллуле, и так о*уенно приятно наконец-то дать этому огню хоть немножко разгореться внутри меня.
А ещё приятно понимать, что я не один в этом, учитывая то, в чём она призналась. Что Таллула горит так же сильно, как и я.
— Он обнимает её, — шепчу я, утыкаясь носом в местечко за её ухом, а моя ладонь уже смелее проходится по мягкому изгибу её живота, крепче прижимает её ко мне. — Нож выпадет из её руки, потому что это ощущается...
— Так хорошо, — шепчет она.
Я киваю.
— И она больше не может держать это. Она должна выпустить это — и нож, и всё, с чём читатель будет ассоциировать этот нож дальше в книге.
— Крепкий символизм, — соглашается она.
— Он держит её в объятиях, — продолжаю я, обвивая второй рукой её талию, привлекая теснее к себе. Милостивый Иисус, она ощущается так хорошо, её полная мягкая задница прижимается к моим бёдрам, её талия в моих руках, голова тяжело покоится на моей груди.
Мне приходится подумать о том разе, когда мы с Оливером сцепились в какой-то мелочной ссоре, и Олли подменил сахар солью, когда я делал себе брауни с обещанием, что не поделюсь с ним. Я ел их так, будто меня ни капельки не беспокоил вкус, будто я не почувствовал разницы; я решительно настроился не показывать, каким несчастным он меня сделал. От каждого укуса мне хотелось блевать. Я и блевал потом. Ожесточённо. Это воспоминание — единственное, что держит моё тело в узде. И то едва-едва.
— И что потом? — спрашивает Таллула.
Я стискиваю зубы, успокаиваю дыхание, так стараясь держать себя в руках. В последние несколько дней она прошла через настоящий ад, а до этого мы набросились друг на друга как обезумевшие — инцидент, о котором нам ещё предстоит поговорить. Хотя что мы вообще скажем? Эй, да, нас всё ещё супер влечет друг к другу. Всё ещё оба согласны, что хотим разного от партнёров, и поэтому мы не должны заниматься сексом.
Нет смысла поднимать всё это, особенно когда она такая уязвимая и расстроенная. Но я чувствую, что на мне лежит ответственность (перед ней, перед самим собой) не позволять этому зайти туда, куда я легко могу вообразить себе. Я разворачиваю её, Таллула запрыгивает на столешницу, когда я задираю ей юбку и обнаруживаю её такой влажной и тугой, заставляю её кончать от моих пальцев, от моего языка, снова и снова.
Мысль о том, чтобы попробовать её на вкус, заставить разлететься на куски, заставляет моё тело быстро проиграть борьбу за то, чтобы скрыть мою реакцию на неё.
Я оставляю мягкий, смакующий поцелуй на её шее.
— А потом, пусть ему меньше всего хочется её отпускать, — шепчу я в её кожу, — он её отпускает.
Я медленно убираю руки. Таллула медленно поворачивается. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, её кожа сияет.