— Итак, — говорит она. — То, что ты сказала мне в магазине платьев... Мы можем поговорить об этом?
Я хватаю её ладонь и сжимаю.
— Я хочу попробовать.
— Окей, — она кивает.
Я смотрю на свою сестру, колеблясь насчёт того, как об этом говорить.
— Я просто... пытаюсь чувствовать свои чувства, Шарли, как бы глупо это ни звучало. Я осознаю, что вся эта история с мамой и папой травмировала меня сильнее, чем я хотела признавать. Может, я не очень хорошо умею говорить об этом, но я хочу поработать над этим.
— Ты разве... — Шарли нервно прикусывает губу. — Ты разве не говорила об этом раньше со своими друзьями? Я думала, ты не говоришь только со мной.
Я слизываю капельку мороженого, стекающую по вафельному рожку, затем качаю головой.
— Нет. Не говорила.
— Почему нет? — спрашивает Шарли.
Я никогда не говорила своим сестре и брату о масштабе моей потери, когда Клинт вышвырнул меня. Он не просто лишил меня дома; он забрал то, что осталось от наших друзей. Он сказал им, что я разбила ему сердце, использовала его, холодно отгородилась от него.
Я никогда не обещала ему большего, чем друзья с привилегиями; он никогда и не просил меня о большем. А под конец попросил, и я мягко сказала ему, что для меня ничего не изменилось по сравнению с началом наших отношений. И потом он притих, дулся несколько дней. Затем спросил ещё раз. Когда я снова ответила отказом, он разъярился на меня, швырялся вещами и выгнал меня.
Вот что на самом деле произошло. Но больше всего ранит даже не его ложь. А то, что мои «друзья» поверили его версии истории, а не моей.
— О, ну знаешь, — я пожимаю плечами. — Все двинулись дальше, живут своей жизнью. Нашли работу, нашли вторые половинки. Парочка из них даже создала семьи. Нас всех раскидало по жизни. А когда они были рядом... я не осознавала, не видела то, что вижу сейчас.
Шарли хмурится.
— Мне жаль. Я не знала.
— Всё хорошо. Я была занята, — говорю я ей. — Моим фокусом была карьера. У меня практически не было времени скучать по дружбе. Но теперь я вижу, что держать всё в себе было не лучшим вариантом. Так что я посчитала, что поговорить с тобой — это хорошее начало. И с Гарри, если он когда-то будет открыт для этого.
— Это правда хорошее начало, — говорит Шарли. Но потом притихает. И это такая тишина, что я знаю — она прикусывает язык.
— Просто скажи это, — говорю я ей.
— Иди к психологу! — выпаливает она так громко, что это пугает чаек, которые торчали поблизости в надежде урвать крошечку еды, выпавшую из наших рук.
— У меня было предчувствие, что ты так скажешь.
— Да?
— Да, — я лижу своё мороженое. — Как ты это сделала? — спрашиваю я её, но мои глаза прикованы к океану. — Совершила этот прыжок?
— Какой? Визит к психологу?
— И это, и... всё. Читала книги, которые давал тебе Вигго. Открыла сердце для Джиджи. Разобралась в том, во что ты веришь и чего хочешь.
Шарли кусает своё мороженое и хмуро смотрит на океан.
— Ну... это было постепенным. Но началось, когда я разозлилась.
Я поворачиваюсь и смотрю на неё.
— Разозлилась?
Она кивает.
— Пи**ец как сильно разозлилась. Ты же знаешь, что мы с Зигги возобновили общение, когда я начала учиться в УЮК.
— Я помню.
— Ну и вот, она пригласила меня на их воскресный семейный ужин. Я пришла. Я чувствовала себя очень тревожно и эмоционально, была ошеломлена. Одинока. Я надеялась, что пребывание в знакомой группе людей, в счастливой семье поможет мне почувствовать себя лучше. Но это лишь пи**ец как разозлило меня.
Меня пронзает эхом знакомых ощущений.
— Почему?
— Потому что у них есть что-то, чего у нас никогда не будет. Потому что нехватка этого так сильно травмировала меня, Таллула. Это травмировало нас, тебя, меня и Гарри. И я чувствовала себя такой... беспомощной. Я не просила возможности родиться у наших мамы и папы. У меня не было выбора в том, какие они дисфункциональные, и как это повлияло на меня на фундаментальном уровне.
Я прикусываю губу, когда глаза щиплет от слёз. Шарли говорит всё то, что я никогда не могла облечь в слова, никогда не осознавала, что чувствую это всем сердцем.
— Я держала себя в руках, пока не ушла с ужина. Вышла на пробежку, такую быструю и долгую, что выблевала ужин прямо на тротуар. И поблизости на тротуаре лежала небольшая ветка. Наверное, она упала с дерева надо мной. Размером примерно с трость для ходьбы. Я взяла её, подняла над головой и стала просто раз за разом со всей силы колотить ей по тротуару, крича во всё горло.
Я широко раскрываю глаза.
— Серьёзно?
Она смеётся.
— Никто даже не вызвал копов. Здешних людей вообще ничто не смущает. Я это обожаю, — повернувшись, она смотрит мне в глаза. — Разозлиться было так приятно, Таллула. Потому что злость расчистила дорогу, давая мне возможность почувствовать другие вещи. Я выпустила злость из-за того, что не могу изменить прошлое, и сосредоточилась на том, что совершенно точно, чёрт возьми, могу изменить будущее. По одному маленькому шажку за раз, — она пожимает плечами. — И вот она я, здесь. Влюблена. Помолвлена. Готова к заключению брака.
— Весьма внушительный путь.
— Путь наших родителей — это не наш путь, Таллула. Работа с психологом помогла мне понять это. То, что они показали нам, то, что они называли «любовью» и «браком» — это не определяет данные термины для меня. То, что у меня есть с Джиджи... то, что ты можешь однажды захотеть с кем-то — мы сами определяем, что это значит. Мы, и никто другой, — она лижет своё мороженое. — Но на самом деле это возможно только после херовой тучи работы с психологом, чтобы отучиться от всего того дерьма, которое мы впитали в детстве.
Я смотрю на свою младшую сестру и осознаю, как она выросла, какой мудрой и храброй она стала.
— Ты невероятная, ты это знаешь, правда? — я сжимаю её ладонь. — Я восхищаюсь тобой, Шарли. Безгранично.
Моя сестра переводит взгляд на меня. Она кажется ошеломлённой.
— Правда?
— Правда. Прости, если я не показывала тебе этого.
— Таллула, не извиняйся ни за что. Ты была для меня и Гарри намного бОльшим, чем должна была быть, — она сжимает мою ладонь в ответ. — Я пришла к нынешнему моменту во многом из-за тебя. Я всегда восхищалась твоей силой, твоей уверенностью. Я научилась верить в себя из-за того, что ты верила в меня, показывала мне, что я могу быть успешной, если поставлю перед собой какую-то цель.
Я притягиваю её к себе и обнимаю одной рукой. Мы молча сидим висок к виску и смотрим на океан.
— Я люблю тебя, Таллула, — шепчет Шарли. — Ты не... не обязана говорить это в ответ. Я знаю, тебе не нравится это слово.
Я сглатываю комок в горле. Я не говорила этого с тех пор, когда мы были ещё маленькими. С тех пор, когда я начала так ненавидеть это слово. Оно сидит на моём языке, такое резкое и пугающее — слово, которого я не говорила так долго. Но глядя на свою младшую сестру, я знаю, что чувствую с ней связь, которую ни с чем не сравнить — я бы убила ради неё, умерла за неё, приняла бы любую боль, чтобы защитить её. Если и есть какая-то «любовь», которую я могу принять, то это она. И Шарли заслуживает это знать.
— Я тоже тебя люблю, Шарли. Прости, что я не говорила этого. Я должна была. Такая любовь, семейная любовь — это не то, к чему у меня претензии. Такая любовь — это другое.
Моя сестра улыбается мне, и её глаза озорно блестят.
— Разве?
Я выгибаю бровь и накидываюсь на своё мороженое, позволяя себе откусить большой холодный кусок.
— Не перегибай палку.
Её смех танцует на морском бризе, такой громкий, что заглушает рёв волн. Мой смех присоединяется к её, более тихий, не такой сильный, не такой звонкий. Пока что нет.
Но я думаю, есть шанс, что однажды он станет таким.
***
Заглушив двигатель мопеда, я хмурюсь. Я смотрю на футбольное поле, полное детей. Конусы, маленькие ворота, мячики, летающие по воздуху.