Нос у нее покраснел, взгляд был настороженным.
— Как я тебя защитила? Ты вообще не дал мне ничего сделать, — она закатила глаза.
— Ты никому не сказала, где я. Ты могла устроить мне кучу проблем, но решила промолчать.
Она пожала плечами.
— Я слышала, что с Буллетом все будет хорошо. Было бы неплохо, если бы ты позвонил и сказал мне об этом.
— Дилан, — мой голос стал жестким, и она выпрямилась.
— Что?
— Я тебя люблю. Я сказал тебе об этом за несколько ночей до отъезда, но ты спала. — Я полез в боксеры, и у нее отвисла челюсть, когда я вытащил сложенный листок. — Я написал это перед тем, как полез в ту пещеру за Буллетом. Я не знал, выйду ли оттуда.
Взгляд у нее смягчился, еще одна слеза скатилась по щеке, когда я протянул ей записку.
— Ты написал мне письмо? — она стянула перчатки, уронила их в снег и протянула руку.
— Написал. Ты же знаешь, я немногословен. Но ради тебя я всегда нарушу правила.
Она развернула бумагу и прочла вслух — наверное, просто чтобы помучить меня.
— Минкс. Я люблю тебя так, как и не знал, что можно любить. Моя жизнь без тебя больше не работает, и если я не вернусь домой, знай — ты была моей последней мыслью. Единственной. Я знаю, ты злишься, потому что ты всегда на меня злишься, да? — голос у нее сорвался, она всхлипнула и подняла на меня взгляд, улыбаясь сквозь слезы, а потом снова опустила глаза к письму. — Я ушел, потому что скорее умру, чем позволю кому-то или чему-то причинить тебе боль. Я такой. Моя потребность тебя защищать — врожденная. И если я выживу, я приду за тобой. Я всегда буду приходить за тобой, Минкс. Ты моя, а я твой. Больше никаких секретов. Никаких запасных выходов. А если я не вернусь, надеюсь, ты ни с кем не будешь встречаться, потому что я найду этого ублюдка даже из могилы. Я люблю тебя. Большой и страшный Вольф.
Голос у нее дрожал, и она расплакалась прямо передо мной.
Эта сильная, сдержанная женщина позволяла себе быть уязвимой ради меня.
Я обнял ее и прижал к груди.
— Я люблю тебя. Люблю тебя чертовски сильно, — повторил я, чтобы она это знала. И дальше я собирался говорить ей это часто. Потому что именно о ней я думал в тот момент, когда две пули пробили кожу, прежде чем я прыгнул в вертолет.
— Ты правда вышел сюда в одном белье, чтобы сказать мне это? — прохрипела она, отстраняясь и глядя на меня.
Я кивнул.
— Это же твоя фантазия, да?
— Это лучше любой фантазии, — она обхватила мое лицо ладонями. — Я тебя люблю.
— И я тебя, — я поцеловал кончик ее носа.
— Ты, должно быть, замерз, — сказала она с тревогой и провела руками по моей груди, пытаясь согреть. Но мне было хорошо рядом с ней. Черт, я бы и ночь тут провел, если бы надо было доказать. — Почему у тебя повязка на груди? И что это за бинты? — она указала на руку и ногу, где были маленькие повязки. — Тебя пырнули? Обожгли? — в глазах мелькнула паника.
— Со мной все в порядке. Важна только вот эта, — я отступил и взялся за край большой повязки на груди, сорвал ее, открывая татуировку, закрывающую грудь. Точнее — сердце.
Minx.
Ее пальцы осторожно обвели черные буквы, и она приподняла бровь.
— Черт. Это серьезные извинения. Час назад я тебя так ненавидела, а теперь…
— А теперь любишь. Значит, через час снова возненавидишь. Так у нас и работает, — я усмехнулся и взял ее за руку. — Я не из тех, кто раздает сердце, Дилан. И, может, потому, что оно всегда было твоим, еще до нашей встречи. Оно твое. Люби меня. Ненавидь меня. Не важно. Мы вместе.
— Вместе, да? — она приподнялась на носки и поцеловала меня. — Но ты сказал, что тебе не стреляли в грудь. Значит, стреляли куда-то еще?
— Пуля в икру и одна в руку, — я пожал плечами.
— Тебя могли убить, — сказала Дилан, глядя на бинты.
— Но не убили.
Она провела руками по моей груди.
— Ладно, справедливо. Давай-ка оденем тебя, пока ты не схватил пневмонию и не помер ровно в тот момент, когда наконец признался мне в вечной любви.
Я огляделся и махнул рукой Хоуку и Эверли, которые спешили к нам.
— Ну надо же. Похоже, кто-то выбрался из немилости, — сказал Хоук, накидывая на меня красно-черное шерстяное одеяло.
— Откуда это? — спросил я, беря Дилан за руку.
— Эверли захватила его в машине. Мы знали, что ты околеешь.
— Я ему говорила бежать сюда и нести тебе одеяло. Ты торчал на морозе уже тридцать минут, — добавила Эверли.
— Мой парень — «морской котик». Для него это ерунда, — усмехнулась Дилан, прижимаясь ко мне.