Мамай нахмурил брови, потом криво усмехнулся и опустился в кресло напротив Тетерева, глядя ему в глаза прямым немигающим взглядом.
— Вообще-то, Тетерев, если уж на то пошло, свою работу я делаю хорошо, не так ли? Если есть в чем, не таись, упрекни. И тебя я уважаю. Башку подставляю каждый день под твои задумки. Работа на тебя для меня святое. А вот личная жизнь моя тебя не касается.
Тетерев заметно занервничал. С ним впервые за много лет случилось такое, что он потерял контроль над всем — над лучшим из своих людей, над своими эмоциями, словами, действиями. Сейчас он не выглядел хитрым и уверенным в себе, как обычно. Тетерев действительно пребывал в растерянности и поэтому не кривил душой. В эти мгновения он со всей ясностью отдавал себе отчет, насколько зависит он от Мамая. Не будет Тураева, и Тетерев долго не продержится. Он его правая и левая рука, его двигатель. Потерять его, значит потерять все. И что самое главное, Тураев хотя и догадывался об этом, но у него и в мыслях не было попытаться изменить равновесие в обратную сторону. Тураев — его щит и тыл, который сейчас трещит по швам по вине какой-то размалеванной сучки. Нужно что-то делать, чтобы не дать Тураеву погубить самого себя.
— Ты пойми, Тураев, в нашем деле не должно быть уязвимых мест. Иначе до них обязательно доберутся и начнут крутить на свой лад.
— И это говорит человек, у которого пол-области в кулаке зажато, — улыбнулся Мамай. — Я отлично знаю свои тылы, и знаю, что смогу их защитить. И тебя не подставить.
— Ты все понимаешь, скотина. Все, даже то, что я не хочу тебя терять. И не буду. Я не дам тебе сломать себя, потому что ты мне нужен. И даже если мне придется задушить эту девку собственными руками, я сделаю это с удовольствием.
— Не трогай ее, Тетерев. И меня тоже. Мы сами разберемся.
— Ты выставляешь себя на посмешище! Ты показываешь себя слабаком и размазней!
— Пусть тот, кто так думает, скажет мне это в лицо, — сухо сказал Мамай.
— Я говорю.
— Ты вроде сам женат, Тетерев.
— Женат, только я не строю драму из собственной жизни, а у тебя уже целый спектакль и уйма зрителей.
— Что-то не помню, чтобы продавал билеты. Значит, придется штрафовать «зайцев».
— Шутишь, сволочь, — почти добродушно буркнул Тетерев. — Я тебя на место поставлю. Выбирай, или ты забираешь свою бабу и прячешь ее где-нибудь у себя, чтоб на глаза не показывалась, либо я ее закопаю, чтоб жить не мешала. Так спокойнее будет: и тебе и мне.
— Поздно, Тетерев. Запоздал ты со своими «благими намерениями». На эту шлюху Юльку мне плевать. А сестру ее я отпустил. Навсегда. Так что разговаривать не о чем.
Тетерев схватился за подлокотники кресла и весь аж затрясся.
— Вот смотрю я на тебя и гадаю: сам-то ты себе веришь? Или издеваешься? И как скоро ты примчишься на порог к этой бабе? Завтра? Или уже сегодня?
— Оставь это, Тетерев. Я твердо обещаю, что разберусь с этим сам. Оставь девок в покое.
— Так ты серьезно любишь ее? Я не просто так спрашиваю?
— Ну, люблю. А что я, не человек? Я любить не могу?
— Тогда будь мужиком, забирай бабу, сына и не устраивай этот фарс.
— Какого сына?
— Дурак ты, Мамай. Сынишка-то хоть здоров? В тебя пошел или в мать?
— Тетерев, — Мамай привстал на кресле, и глаза его нехорошо засверкали. — У меня нет детей. Я с этой бабой только два месяца назад познакомился. Что ты заладил?
— Я тебе глаза раскрываю, дурак ты. Или ты себя не знаешь? Сильно они похожи, эти сестры?
— Да, очень. Как близнецы.
— Чушь! А ты поставь их рядом: одна шлюха, другая праведница, и посмотри, кого выберешь.
— Они слишком похожи, — тупо повторил Мамай, смутно улавливая в словах Тетерева какой-то смысл.
— В том-то и дело, что слишком. Я тебе совет дам, как друг. Съезди, найди свою Юлю и задай ей пару-тройку наводящих вопросов: много интересного узнаешь. Например то, что она вот уже почти два года как умотала от Кравцова и в борделе у Сверчка пашет. Причем без отрыва от производства.
— Не понял?..
— А что тут понимать? Как твоя зазноба к тебе в лапы попала, помнишь? Ты отпускал ее от себя? Где она была, что делала, пока не сбежала? Знаешь?
— Каждую минуту. Она была в моем доме. Со мной. К чему ты клонишь, Тетерев?
— К тому, что если в этом кодле нарисуется третья сестра, то это будет в самую точку. А пока я знаю только двух. И алиби обоих тебе известны.
— Черт!
Мамай в бешенстве схватился руками за голову. Как он мог быть таким ослом! Как он мог сразу не заметить, не понять…
— Ты давно об этом знаешь?
— Не очень, — соврал Тетерев, но что не сделаешь себе во благо. — Когда я узнал, что ты с ребятами у Сверчка пустил ее по кругу, я поинтересовался слегка этой Юлей, и понял, что ты малость обознался. А сейчас вот узнал про сестру, сопоставил факты, пришел к выводу, что следует поздравить тебя с рождением сына.
— Иди к черту… Спасибо, Тетерев. Честно, спасибо.
Тетерев улыбнулся, но в улыбке этой не было ничего хорошего. Он давно и безнадежно очерствел душой. Он не представлял, произнося банальную фразу поздравления, что можно искренне радоваться рождению сына. Может быть потому, что это так и осталось одной из далеких, несбывшихся мечтаний его юности, когда мир еще казался не таким гадким, когда он любил и не знал боли от безвозвратной потери. Но Тетерев не был снобом и не собирался ломать «мамаево счастье». Пусть тешится, лишь бы работу свою выполнял хорошо. А насколько известно, когда на душе звенят колокольчики, работается и легче, и с большим желанием. Даже если ты бандит. Вот именно этому слегка гнусному курьезу и улыбался Тетерев.
Глава 42
Это холодное сырое воскресное утро Катя с Яриком намеревались провести вдвоем в постели, потому что с самого утра, едва в окошко заглянуло унылое февральское солнце, на обоих накатила непреодолимая лень, от которой обычно никуда не деться, только переждать, перележать, уютно сжимая друг друга в объятиях.
Катя смеялась: ей даже лень идти на кухню готовить завтрак. А Ярик отвечал, что ему лень даже вставать, чтобы поесть. А где-то внизу под кроватью злобно сопела Тапка, разрывая на части опрометчиво оставленную в пределах досягаемости пачку сигарет. Когда зазвонил телефон, оба в один голос заныли, с грустью представляя, что следует откинуть теплое одеяло и выбраться на холод, прижать к уху ледяную трубку и что-то говорить замерзшими губами. Пока они причитали, на другом конце провода устали дожидаться их внимания и звонки прекратились. Но через минуту телефон зазвонил снова.
Ярик, кряхтя, выполз из-под одеяла и немилосердно согнал собаку с комнатных тапочек, на которых она так уютно пристроилась, верша свои темные делишки.
— Хорошо бы это был секс по телефону, — сказал он, подставляя руку навстречу подушке, которой Катя тотчас же в него запустила. — Хоть не обидно будет отрывать задницу.
Но звонивший по степени своей возбуждаемости оказался еще круче. Лицо Ярика мгновенно посерьезнело, а лень и сонливость как рукой сняло. Положив трубку, он начал метаться по комнате, одеваясь на ходу.
— Что случилось? — спросила Катя, выбираясь из-под одеяла, — Чего ты такой возбужденный?
— Потому что дурак. Чувствовал, что что-то не так, но закрыл на все глаза и успокоился. Лида звонила. Ей срочно нужна помощь. Она просит, чтобы я приехал.
— Когда?
— Желательно через минуту. Черт, где моя рубашка?
— Я могу поехать с тобой?
— Зачем? — удивился Ярик. — Отдыхай, завтра на работу.
— Как я могу спокойно отдыхать, зная, что ты неизвестно где, разбираешься с чужими неприятностями?
— Лида не чужая мне. — сухо возразил Ярик, взглянув на нее остро, почти недружелюбно.
— Прости, — Катя погрустнела и прикусила губу. — Может, я поеду и помогу.
— Глупости, ты только мешать будешь.
— Чем я тебе помешаю. Заодно познакомлюсь с твоей знаменитой невесткой.
— Ты что, ревнуешь? Не глупи, Кать. Мне серьезно некогда.