— Мистер Галлахер?
— Вы не блондинка, — сказал наконец он.
— Блондинка?
— Ну… ваши волосы. Хотя они действительно вьющиеся. Так было всегда?
— Вы о цвете? Я никогда не была блондинкой.
Макс улыбнулся, и она почувствовала себя плавающей в невесомости. Почему его так заинтересовали ее волосы? Почему всех так интересуют ее волосы? Эбигейл предпочитала, чтобы люди не обращали на нее внимания. Так было легче работать.
— Вам ведь еще не надо уходить, правда? Я надеялся, что мы сможем поговорить.
Он взял из ее рук баночки и поставил их на стойку. Эбигейл чувствовала себя раздетой. Вот в этом-то и проблема — здесь, в кухне, нет никаких границ. Она не знает, где кончается ее территория и начинается его; похоже, и Макс этого не знает, потому что подошел необычно близко.
— Я рад, что вы еще не ушли. У меня такое ощущение, что вы неправильно меня поняли насчет этого дела с женой.
«Надеюсь, что так, — подумала Эбигейл, — искренне надеюсь».
— В изложении Джеффа это прозвучало так, будто я ищу фотомодель для демонстрации купальных костюмов с солнцем в голове вместо мозгов, что, вероятно, соответствует его собственному идеалу.
— А это не так?
Макс покачал головой, по-прежнему внимательно разглядывая ее волосы.
— Интересно. Когда вы под определенным углом наклоняете голову, в волосах появляется какое-то мерцание, свет выхватывает светлые пряди. Может быть, Джефф имел в виду именно это?..
Эбигейл почувствовала, как заливаются краской ее щеки, и не знала, что делать.
— Так это вам нравятся блондинки? Или Джеффу? — спросила она.
— Мне нравятся женщины, которые краснеют.
Это был совсем не тот Макс Галлахер, которого она знала и понимала. Эбигейл понятия не имела, кто был этот человек, но он вторгался в ее частные владения всеми возможными способами. Босс всегда абсолютно предсказуем, и можно быть уверенной, что на ее присутствие в комнате он не обратит никакого внимания. Этот же мужчина стоял довольно близко, чтобы сосчитать, сколько раз за минуту вздрогнули ее ноздри, а она по этой части, похоже, шла на установление рекорда.
Эбигейл не могла придумать, что бы сказать, и по мере того как молчание затягивалось, краснела все больше. Сердце стучало, как школьные настенные часы, и казалось, тело ее жило своей, отдельной от нее жизнью, что было бы не так уж и страшно, если бы Эбигейл не боялась, что начнет задыхаться.
О нет! Только не это.
— Вам нехорошо, Эбигейл?
Она кивнула и постаралась дышать медленнее. Неужели у Макса действительно такой глубокий и мелодичный голос? Никогда этого не замечала. Ее имя в его устах прозвучало музыкой.
Нужно было заговорить, сказать, что с ней все в порядке, но Эбигейл не смела даже взглянуть на босса, иначе он сразу увидел бы, насколько она не в порядке. Щеки ее горели, а сама она казалась себе мумией, вмерзшей в доисторическую глыбу льда. И тут Эбигейл почувствовала его пальцы на своем лице. Мистер Галлахер прикасался к ней.
Случалось ли это когда-нибудь прежде?
«Не так», — ответил ей внутренний голос. Можно подумать, что один из них выпил приворотного зелья «Бабули Свон».
— Ваше лицо такое горячее. У вас нет температуры? Вы не заболели?
— Со мной все в порядке, — сдавленным голосом ответила Эбигейл.
Она-то полагала, что босс все понимает насчет границ. Оказывается — нет. Они стояли так близко друг к другу, что носки их туфель соприкасались, и Макс гладил ее щеку тыльной стороной ладони. Это было легчайшее, сладчайшее прикосновение, какое только можно было себе вообразить, но если это сейчас же не прекратится, она упадет в обморок. Прямо ему под ноги.
— Вы уверены? Вы очень горячая.
Макс слегка подул на упавшие ей на лоб локоны — она беспомощно закрыла глаза. Его дыхание было свежим и пахло мятой, и это навело ее на мысль о полоскании рта, а отсюда — на сам рот. Губы у него были красивые. Ей всегда нравились мужчины с красивым ртом.
— Эбигейл?
Она почувствовала, будто горло наполнили пузырьки газированной воды. Макс произнес ее имя, и с ней что-то случилось, из груди стал подниматься нечленораздельный звук, похожий на стон. О том, чтобы дать ему вырваться на свободу, страшно было даже подумать.
Эбигейл глубоко вздохнула и… закашлялась. О ужас, она заходилась в кашле! И это было отнюдь не благозвучно.
— Эбигейл? Вы поперхнулись?
Макс сгреб ее за плечи, и от страха, что он развернет ее сейчас и начнет колотить по спине, Эбигейл попятилась, замахала на него руками и постаралась восстановить дыхание.
— Все в порядке, правда. Пр-р-росто воздух н-н-не в то горло попал… Очень неловко. Не понимаю, как это случилось.
— Дать вам воды?
Она затрясла головой.
— Тогда, может, приляжете? Я провожу вас в гостиную.
В гостиную. На «любовное» канапе.
— Не сходите с ума. Со мной все в порядке. — Эбигейл постучала себя по груди и несколько раз осторожно, но глубоко вдохнула, стараясь убедить его, что волноваться не о чем.
Как только она перестала хрипеть, в комнате снова повисло молчание. По крайней мере между ними теперь была приличная дистанция. Макс находился на другом конце комнаты. Эбигейл мысленно провела линию, разделившую кухню пополам: ваша половина, моя половина. Держитесь теперь своей.
Но Макс смотрел так пристально-напряженно, что стало ясно: никакая воображаемая линия не удержит его, как бы она того ни хотела.
Эбигейл оправила жакет и пригладила волосы. Если ей удастся взять себя в руки, он поймет, что для беспокойства нет причин. Все пойдет так же, как шло до сих пор. Не будет возникать смущения из-за того, кто где стоит.
— Вы посмеялись, — сказала она, — а я ведь поверила, что вы и впрямь собираетесь жениться ко Дню святого Валентина. Вы чуть было не заставили меня действовать, Макс… мистер Галлахер…
— Я действительно хочу жениться ко Дню святого Валентина.
Эбигейл подняла глаза, ее лицо мгновенно побледнело.
— Но, сэр, этого не может быть!
— Почему?
— Потому что… ну, потому что глупо ограничивать двумя неделями время принятия жизненно важного решения. Это безумие! Вы же не баран с рогами, и ваш кубок — не пенис. Это всего лишь спортивный трофей.
Макс был не просто удивлен, он был в шоке.
Эбигейл наконец сообразила, что она сказала: от возбуждения, которому он был причиной, ляпнула то, что было на уме, слово в слово.
— Простите, я не должна была этого говорить. Я переступила черту. — его таблетки все еще лежали на мраморной стойке, и она сгребла их. — Сейчас уберу это на место и уйду.
Глядя, как она идет к холодильнику и открывает дверцу, Макс не произнес ни слова. Наверное, он ошарашен, подумала Эбигейл, понятия не имея, зачем ставит таблетки в холодильник; ей просто хотелось покончить с этим и поскорее убраться отсюда.
Но обернувшись, она увидела своего босса все на том же месте и поняла, что не может сбежать. Его рот был полуоткрыт от изумления, но в глазах искрилось любопытство. «Больше никаких разграничительных линий, преград и тяжелого дыхания, — сказала себе Эбигейл. — Я обязана остаться и честно все с ним обсудить».
Эбигейл всегда легко читала мысли Макса Галлахера, понимала его настроения, желания. Но теперь, похоже, что-то изменилось, и трудно было сказать, к кому из них больше относятся эти перемены. Внешне Макс выглядел прежним — темноволосый красавец с проницательным взглядом. Трудно представить себе более сексуального мужчину, чем ее широкоплечий босс в белоснежной рубашке и идеально пригнанных брюках. Казалось, он хочет что-то сказать, но не может найти слов. Ощущение было ей хорошо знакомо.
— Я искренне сожалею, — выдавила Эбигейл. — Не мое дело указывать вам, как поступать в личной жизни.
— Да нет, вы правы, мисс Гастингс… Эбигейл. Вы правы во всем. Ставить важнейшее для всей последующей жизни решение в зависимость от пари — глупо. Но об одном вы забыли… — Макс замолчал, и ее сердце замерло.