Ко всему этому я привык, почти не замечал. Но однажды тихо-тихо загудел моторчик. И не где-нибудь, а в подполье. Третья загадка! С фонариком полез в подвал. На балке сидела серая бабочка – туловище с мой мизинец – и вовсю работала крыльями…
Бражник! В подвал забрался, когда в фундаменте были ещё открыты отдушины. Бражники – бабочки ночные. Пьют нектар цветов, которые раскрывают венчики ночью. Тяжёлому бражнику, прежде чем полететь, надо на месте разогреть себя. Как автомобилю надо разогреть мотор, прежде чем ехать. «Куда спешишь? – подумал я. – Знал бы, какие снега на улице! Жди лета».
Бабочка, видно, и сама так подумала, сложила крылья, затихла.
Чтобы не съели бражника мыши, поставил я в подполье мышеловки, наживлённые колбаской. В доме на стене приколол лист бумаги с надписью: «Бражник». Теперь не забуду вовремя открыть отдушины и выпустить бабочку на волю.
Синичьи песенки
Зима стояла долгая, суровая. Чтобы держать тепло в доме, приходится дважды и даже три раза топить печку. Смотрел я, как синичка обследует убывающую поленницу, и тревожился – хватит ли дров? Мне казалось, что и птичка тревожится: не мороженых пауков в дровах ищет, а поленья считает. «Ти-ти-тий, ти-ти-тю», – невесёлый был её голосок. Ночует она на чердаке у печной трубы, и ей тоже не безразлично – тёплые кирпичи или стылые.
Синица была доверчивая, брала семечки с ладони. На берёзе висел молочный пакет с кормом, но озорничали воробьи. Самые прыткие залезали в пакет и клевали каждого, кто совал туда голову. На ладонь воробьи садиться боялись.
В конце февраля стихли ветры, улеглись метели. Однако ночи оставались студёные, и поленница уменьшилась настолько, что сравнялась с сугробами.
Когда я уносил очередную охапку дров, синичка прилетала на поленницу: открывался новый ряд поленьев, а в них и мухи, и пауки, и куколки бабочек. «Ти-ти-тий, ти-ти-тю», – попискивала синица, выклёвывая замёрзшую живность.
– Тебе удовольствие, – ворчал я. – Твоё дело птичье, моё – человечье. Понимаешь ли, что придётся забор на топку разбирать?
Однажды, когда я вот так с досады разворчался, синичка вдруг сменила привычную песенку. Сидя на берёзе, она звонко и беспрестанно повторяла:
– Зиснá-зисна-зистрéй! Зисна-зисна-зис-трей!
«Весна, весна, – быстрей!» – перевёл я на свой язык. Всё-то синичка понимала, всё видела и торопила – всем на радость – весну с теплом.
Конфликт местного значения
Зимой в деревню летали из леса дятлы. Кормились на электрических столбах, на заборах, на стенах домов – выбирали из щелей в дереве окоченевшую мелочь.
Один дятел – большой, зелёный – проник через худое оконце на чердак моей соседки Анны Алексеевны. Дятлу там понравилось. Днём он шастал по деревне, в сумерках залетал на чердак ночевать. Домовитая кошка Анны Алексеевны пыталась выгнать залётного гостя. Почти неделю шли у неё стычки с дятлом.
В мороз деревенский дом становится звучным, как гитара. И эту неделю Анна Алексеевна прожила в страхе: кто-то возился на чердаке. Скорее всего, нечистая сила. Или жулик, бежавший из тюрьмы. Под подушкой она держала икону, под кроватью – топор. Было чем защититься от любого врага.
Однажды, преодолев страх, Анна Алексеевна поднялась на чердак и увидела свою кошку. А перед кошкой был дятел. Его железный клюв был набит кошачьей шерстью. Соседка слезла в сени, взяла фанерную лопату-совок, которую изготовил ей зять для чистки дорожки, и накрыла дятла лопатой…
Я шёл за водой и услышал хриплые, истошные вопли. Так мог орать воришка, схваченный крепкой рукой. Орал дятел в рукавицах Анны Алексеевны. Она вынесла его на улицу и не могла решить, что делать с птицей. Желание-то у неё было одно и определённое – избавиться от дятла. Не могла лишь придумать способ, как…
Я выпросил дятла на поруки: пустил его, несколько помятого на свой чердак, где у печной трубы тепло, а в чердачных щелях полно зимующих мух…
Весенний дятел