Николай Глаголев
Только не разбей
Глава 1 Анатомический театр
Любому, кому приходилось бывать в морге не как санитару или врачу, а как обычному человеку, этот запах запоминался навсегда. Его невозможно перебить ни мылом, ни хлоркой — ничем. От этого амбре первокурсники зеленели ещё у входа, но Вова за годы учёбы успел привыкнуть. И считал практику тут очень важной, хотя многие сокурсники не разменивались на подобное. Тренировались по большей части на живых.
Вова же бывал в морге частым гостем ещё студентом, а сейчас, интерном, почти прописался. Нарабатывал уверенность.
Шёл первый час ночи. Санитар Петрович, пожилой мужчина с лицом человека, которого жизнь давно перестала удивлять, закрыл за Вовой дверь и сказал напоследок как-то нервно, то и дело бросая скользящие взгляды по сторонам:
— До утра. Потом придут наши… начнутся вскрытия.
— Понял, — кивнул Вова.
Петрович поспешно ушёл и, кажется, даже перекрестился у двери, хотя прежде такого за ним не водилось. Вова же не боялся оставаться здесь один. Но привычный холодок всё равно каждый раз пробегал по спине — не страха, а чего-то такого непрошено-философского, экзистенциального, может. Memento mori.
На столе под казённой простынёй лежал мужчина лет пятидесяти — невысокий, плотный, с руками, привыкшими к физическому труду. В сопроводительном листе значилось: «Неизвестный». Возраст — прочерк, дата поступления — утро уже вчерашнего дня, предварительная причина смерти — сердечная недостаточность. Основное вскрытие еще не проводилось. Если тело так и останется невостребованным, хоронить будут за государственный счёт.
Вова натянул перчатки, щёлкнул лампой и приступил.
Аппендэктомия. Третья за эту неделю здесь, в морге. И ещё две он сделал в больнице, почти самостоятельно — благодаря усердной практике. Леонид Аркадьевич, их наставник, говорил, что хирург начинается тогда, когда руки перестают думать и начинают знать.
Вова пока ещё думал руками. По словам Леонида Аркадьевича, это означало: «Нормально для вашего жалкого уровня, но будем работать». Про некоторых молодых врачей он выражался жёстче: говорил, что руки так и останутся из жопы и что проще взять любого с улицы и научить.
Друзья Вовы по институту уже работали в судебно-медицинской экспертизе. Поэтому в морг его пускали по ночам без особых проблем. Он учился делать хирургические доступы, шить и чувствовать инструменты. Повторял анатомию.
Вова буквально боролся за каждую ночь в морге. После основного вскрытия учиться уже было не на чем. Поэтому нужен был особенный труп: не криминальный и, желательно, бесхозный. Чаще всего бомжи или внезапная смерть на улице с признаками острого коронарного синдрома. Там, где удаленный Вовой до вскрытия аппендикс не мог повлиять на патологоанатомическое заключение о причине смерти.
Разрез за разрезом, слой за слоем. Вова работал методично, вдумчиво: спешить было некуда и некому было торопить. Края раны удерживали расширители, заменяя ассистента. Тишина в морге стояла особая: мёртвая и рабочая, почти как в библиотеке.
Закончив с аппендэктомией, он решил попрактиковаться в проведении трахеостомии — всё равно неизвестный. Снял простынь с головы трупа.
Очки сверкнули в свете лампы на лице мужчины — обычные, в тонкой металлической оправе, чуть сдвинувшиеся набок. Вова некоторое время смотрел на них, не двигаясь.
Мелькнул закономерный вопрос: зачем на трупе очки? Одежды не было. Только застиранная, в пятнах, простыня. Но очки почему-то остались. Может, Петрович забыл снять? Хотя как вообще не слетели-то?.. Странно.
Он взял очки двумя пальцами и поднял к свету. Почему-то пахнуло хлоркой.
Оправа простая, без претензий: такие продавались в «Оптике» на Октябрьской за три рубля пятьдесят копеек. Линзы чистые, без царапин. Стёкла с минусом — человек при жизни был близоруким.
Вова повертел предмет в руках, ещё раз посмотрел сквозь линзы — размытое пятно лампы, размытый потолок — и положил их на край столика рядом с биксом, металлическим чемоданчиком для инструментов.
Надо будет сказать Петровичу.
Вернулся к работе. Трахеостомию нужно делать быстро и уверено, когда кто-то не может дышать — времени на подготовку нет.
В половине шестого за стеной послышались голоса и шаги — пришла смена. Вова заторопился. Зашил кожу, снял перчатки, стал собирать инструмент в бикс. Скальпель, крючки, зажимы — всё на месте, всё по списку, который он помнил наизусть.
Дверь открылась.
— Заканчиваешь? — спросил Петрович, уже в фартуке. Он выглядел получше, чем вчера, но, кажется, маялся похмельем. Только веяло от санитара не привычным душком свежей порции дешёвой водки, а огуречным рассолом.