— Заканчиваю, — сказал Вова, защёлкивая бикс.
Он положил его в сумку, накинул пальто и пошёл к выходу на улицу. Петрович разворачивал каталку. Где-то в глубине коридора переговаривались санитары.
На улице было темно и холодно. «Москвич» стоял у служебного входа, слегка припорошённый первым ноябрьским снегом. Вова бросил сумку на заднее сиденье, завёл двигатель и поехал домой, в центр.
Оставил машину на улице Гагарина и через арку зашёл в небольшой уютный двор с лавочками под облетевшими каштанами. Поднял голову на окна своей квартиры на пятом этаже. Свет уже горел: жена уезжала на молокозавод, к самой окраине города, в несусветную рань, и мать всегда вставала провожать её, хотя сама на службу ездила только к королевским девяти часам. Тёща не разрешала заносить в дом инструмент из морга. Так что Вова сначала поднялся на чердак, вынул из сумки бикс и открыл.
Сверху лежали очки неизвестного.
Вова посмотрел на них. Очки смотрели в ответ двумя пустыми стёклами.
— Вот чёрт, — пробормотал он и достал их за дужки.
Первым желанием было выбросить. Он огляделся в поисках места. На чердаке сушилось бельё, вдоль стены стояли банки и старые ящики. Вова помедлил, сунул очки в карман брюк и пошёл в квартиру.
Дома было тепло и пахло жареной рыбой — значит, Зинаида Петровна готовит и ему завтрак. Тёща жила с ними второй год, с тех пор как переехала из Воронежа, и её присутствие в квартире ощущалось так же привычно и неизбежно, как утреннее измерение температуры в инфекционном отделении. К матери жены Вова привык, и она относилась к нему с уважением: будущий врач. А вот с дочкой, так и не поступившей на медицинский, Зинаида Петровна часто на эту тему спорила, и у жены делалось сварливое настроение. Пожалуй, их баталии были самым раздражающим фактором совместного проживания. Хотя иногда многозначительные взгляды и поджатые в ниточку губы тёщи касались и его — тогда становилось не по себе. Но вслух Зинаида Петровна зятя никогда не осуждала. Она была женщиной тактичной.
Вова разулся в прихожей, повесил пальто, поставил сумку.
— Вова? — негромко донеслось из кухни.
— Я, Зинаида Петровна.
— Рыба на плите. Негорячая уже.
— Спасибо, не надо.
— Тогда овсянка… — И добавила после паузы: — Руки помыл?
— Мыл в морге.
Ответом была тишина, но Вова и без слов понял: протокол всё равно следует соблюдать. Зинаида Петровна — дока на предмет санитарных норм.
Он прошёл в ванную, вымыл руки уже по всем правилам инфекционного контроля. Достал из кармана очки и зачем-то тщательно протёр их.
Было чуть больше семи. Ольга уже ушла. Из кухни доносился тихий звук радио — Зинаида Петровна начинала день в шесть ровно, это было известно всем жильцам квартиры и, по ощущениям, всему подъезду.
Вова уже собрался идти завтракать и оставить очки в прихожей, рядом с ключами, но задержался, разглядывая случайно подхваченный предмет.
При дневном свете они выглядели ещё обыкновеннее. Металл чуть потёрт на переносице — носили давно. Правое стекло, кажется, с большим минусом, чем левое — асимметрия, обычное дело. Ничего примечательного.
— Надо выбросить, — тихо пробормотал он. — Зачем только домой принёс?
Тёще бы это точно не понравилось.
Он стоял перед зеркалом в прихожей и вдруг вспомнил наставника — у того были похожие очки. Вова развёл дужки и надел их. Попытался повторить его выражение лица.
Мир за стёклами стал чуть болезненно чётким. Вова не был близоруким, очков не носил — и первые секунды просто привыкал к резкости. Он не сразу заметил, что тишина вокруг стала плотнее. Как перед грозой, когда воздух давит на барабанные перепонки.
А потом — слова.
В черепной коробке. Глубоко — там, где обычно говорит внутренний голос.
«Только не разбей. Я здесь недавно».
Вова сорвал очки с лица так резко, что дужка ударила по носу. Они выпали из рук, звякнули об пол. Вова отшатнулся, ладонью нащупал обои за спиной — что-то реальное, твёрдое, стена. Прижался к ней, посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было.
Дышал часто. Пульс в ушах отзывался грохотом.
Очки лежали на полу. Стёкла смотрели в потолок.
Вова стоял, не двигаясь. Считал удары сердца. Тридцать. Пятьдесят. Сто. Ничего не происходило.
Поднял очки. Руки дрожали — не сильно, но заметно. Протёр стёкла о рубашку. Посмотрел на свет — целые.
Надел снова.
Ничего. Тишина. Коридор, вешалка, зеркало. Его собственное лицо — бледное, с расширенными зрачками.