Зинаида Петровна тоже осуждала не вслух.
Но из дома за эту зиму словно бы совсем пропала лёгкость. Не в пример прогрессу в больнице.
Холода шли на убыль.
Снег сошёл за последнюю неделю марта. Асфальт просох быстро — солнце грело по-весеннему, злобно, с ветерком. По утрам ещё холодило, но днём уже можно было обходиться без шапки.
Вова вышел из подъезда в шесть утра. Добрался до гаража — минут пятнадцать неспешным шагом, мимо пустых детских площадок и покосившихся заборов.
Ключ скрипнул. Замок заело — за зиму ржавчина въелась в механизм. Четыре месяца тут не был. Вова капнул в замок средство из импортного пузырька, который когда-то привёз отец, подождал, повернул. Открылся.
«Удивительная штука, — прозвучал голос с хрипотцой. — Могу рассказать историю создания».
— Не сегодня, — взмолился Вова, отчаянно зевая.
Дверь гаража распахнулась с металлическим скрежетом.
«Москвич» стоял под чехлом, как спящий зверь. Вова стянул брезент, аккуратно сложил. Провёл ладонью по крылу. Металл был холодным, но родным. Пыль осталась на пальцах.
Открыл капот, установил аккумулятор.
«Забыл зарядить», — невинно отметил голос.
— Действительно, закрутился. А вдруг?
«Ну-ну…»
Вова скользнул за руль. Ключ — в замок зажигания. Повернул.
Стартер крутил лениво — аккумулятор действительно подсел за зиму. Но не умер. Вова вытащил подсос, нажал на газ, подержал. Мотор чихнул, закашлялся, завёлся со второго раза. На последнем вздохе аккумулятора.
Вова установил средние обороты, потихоньку убрал подсос. Ровный звук. Тёплый. Живой.
«Опять повезло».
— Мог бы и напомнить про аккумулятор, — попенял Вова.
«Мог бы и не забыть. А то очень уж удобно: всё по подсказкам. Куда поедем?»
Вова в задумчивости ответил не сразу. Зима прошла. Пять месяцев. Он уже не вздрагивал, когда голос звучал без предупреждения. Не проверял дужки после каждой фразы призрака. Очки стали частью тела, как часы на руке. Как обручальное кольцо.
— На работу.
«Предсказуемо».
Вова включил первую передачу. Выехал из гаража — осторожно, чтобы ничего не зацепить. Закрыл ворота, выровнял машину. Вывернул на проспект.
Солнце било в глаза. Он опустил козырёк. Надел очки. Теперь он делал так иногда, сам не понимая, зачем.
Мир стал чётче. Резче.
Вова ехал по пустым утренним улицам. Город просыпался медленно — троллейбусы только начинали выползать из депо, дворники мели прошлогодний мусор, редкие прохожие шли на остановки с авоськами и сумками.
Весна пахла мокрым асфальтом и прелой листвой.
Вова свернул к больнице. Поставил машину на стоянку у служебного входа — там, где всегда ставил. Заглушил мотор.
Сидел минуту, крепко держа руль. Смотрел на приборную панель. Руки не дрожали. Как будто вчера ездил. Потом сказал вслух:
— Ну что, пошли, попутчик?
«Я всегда здесь».
В ординаторской на столе дымился чай в гранёном стакане.
— Ты сегодня рано, — констатировал Боря, не поднимая головы от «Медицинской газеты».
— Машину из гаража выгнал.
— С зимовки? — Боря поднял глаза. — Ну и как она?
— Живая. Аккумулятор чуть не подвёл.
«Это ты нас чуть не подвёл, — вмешался голос. — Опять на трамвае бы ехали».
— Отстань.
Боря посмотрел на него внимательно.
— Что ты всё время бормочешь, Вов? В отпуск не пора?
Доктор Никольский сел за стол.
— Тебе показалось.
Боря хмыкнул, но спрашивать дальше не стал. Вернулся к газете.
Плановая операция началась после обеда, но непрогнозируемо затянулась. Правосторонняя паховая грыжа у шестилетнего мальчика, но не обычная: третье ущемление за полгода.
Вова работал медленно, ювелирно. Спина ныла от напряжения, глаза слезились от яркого света операционной лампы, пот стекал под шапочкой и щипал виски.
Леонид Аркадьевич стоял рядом, чуть сбоку, с руками за спиной, молча. Боря ассистировал, держал крючок и внимательно наблюдал за действиями Вовы. Начал привыкать у того учиться. Из-за чутья, которое уже заметили все в отделении.
Тишину нарушали только звук наркозного аппарата, писк электрокоагуляции и звяканье инструментов на столе операционной сестры.
Вова выделял грыжевой мешок из элементов семенного канатика. Ткани казались отёчными, рыхлыми — после ущемления прошло слишком мало времени. Перчатки он натянул не по размеру, пальцы теряли чувствительность, всё выскальзывало.
Вова работал тупым путём: марлевым шариком, аккуратно раздвигая волокна. Вот и стенка грыжевого мешка. Пинцет предательски цеплялся не за белёсую брюшину, а за мелкие фасциальные перемычки. Где-то здесь должен был проходить тонкий семявыносящий проток — не толще миллиметра. Повредить его — значит обречь мальчика на бесплодие.