В доме было тихо. Даже холодильник молчал.
— Расскажи про прошлого хозяина, — в который раз попросил Вова.
И посмотрел на свои руки. Они были спокойны. Но внутри всё гудело — как трансформаторная будка за домом: снаружи тихо, внутри — напряжение.
Голос стал ближе, но не теплее. И на этот раз он ответил:
— Он стал большим человеком. Директор завода. Потом арест. Не пугает? Интригует? Это история, попутчик. Не предупреждение — зеркало.
— Он не был врачом? — удивился Вова.
«Передумал им стать», — кажется, в голосе послышалась досада.
«Есть ли у тебя выбор?» — спросил Вова мысленно.
«Есть. Как и у тебя».
«Расскажи про него. Про того, который стал директором, но перестал быть врачом».
«Зачем?»
«Хочу знать, как всё было. И почему такой конец».
«Конца нет. Есть остановка. На которой я сошёл».
— Почему он остановился? — произнёс Вова уже вслух. Дома-то никого.
«Власть сокращает путь. Он слишком к этому привык. Забыл своё призвание. А потом перестал различать, где дорога, а где обрыв».
— А ты? Ты видел?
«Видел. Подсказывал. Но не вмешивался. Я турист».
— Турист, — Вова усмехнулся. — Туристы смотрят достопримечательности. А ты сидишь у меня в кармане.
«Достопримечательности — это люди. Их выбор, когда им дают лёгкий путь. Он выбрал удобство. Ты — пока под вопросом».
— Пока?
«Пока ты интересен. Когда выбор сделан, я ухожу».
Вова встал. По ногам, над коленями и выше, снова разбегались ледяные мурашки. Прошёлся по комнате. Вернулся. Сел на диван. Очки взял с собой. Развёл дужки до упора.
— Ты сказал: год. С какого момента считать?
«С момента, когда ты меня принял. Не когда нашёл, а когда решил оставить», — голос звучал медленно, словно нарочно проговаривая каждое слово.
— Когда я решил?
«Когда перестал выбрасывать. Почти сразу. Помнишь?»
Вова помнил, как в первый раз убрал очки в карман. Без мыслей избавиться от них.
— Получается, у нас осталось немного больше полугода.
«Получается».
— И что потом? Ты просто перестанешь говорить?
«Могу оставить тебе очки, хочешь? Просто очки, за три рубля пятьдесят. Будут царапаться. Будут сползать с носа. Будут обычные».
Вова провёл пальцем по линзе.
— А ты? Куда уйдёшь?
«К следующей вещи».
— На год?
«Или пока не наскучит».
— А я? Надоел?
«Ты пытаешься обмануть систему. Врёшь жене про колбасу. Не видишь, что ей плохо. Но работаешь и оперируешь честно. Пациенты для тебя ближе собственной семьи».
Вова сложил дужки. Щелчок. Тишина накрыла комнату, как одеяло. Он сидел минуту, две. Ждал. Голос молчал. Вова развёл дужки на миллиметр. Щель между металлом и пластиком была почти незаметной.
— Ты слышишь?
Тишина.
Он развёл дужки полностью. До упора.
— Эй.
Тишина.
Холодок прошёл вдоль позвоночника. Не от сквозняка — от внезапной изоляции. Как будто в операционной погас свет и ты остался один с открытым животом и молчащим ассистентом.
— Вернись!
Тишина.
Он закрыл дужки. Положил очки на стол. Встал. Прошёл по комнате. Снова навис над вместилищем голоса. Взял очки. Развёл дужки резко.
— Отзовись, сейчас же! Я не шучу.
«Я не исполняю твои приказы», — произнёс призрак.
Вова выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом.
— Почему ты не отвечал сразу?!
«Ты закрыл дужки».
— Ты можешь говорить и при закрытых дужках! Мне непонятно, как это работает.
«Всё в голове, попутчик. Дужки — просто металл».
Вова положил очки на стол и отошёл на шаг. Посмотрел на них со стороны.
— Ты можешь объяснить понятно? Зачем говорить загадками? Тянуть резину так долго!
«Чтобы ты не привык», — невозмутимо отозвался призрак.
— Я не привык и могу тебя просто выбросить! — с обидой огрызнулся Вова.
«Можешь. Но не выбросишь», — с уверенностью прозвучало в голове.
— Почему?
«Потому что тебе очень нужно, чтобы я говорил», — тихо произнёс голос.
Вова замер. Попало точно. В страх: остаться одному, без призрака. Без его советов. Стать обычным.
— Я могу спокойно жить и без твоего голоса, — без уверенности всё-таки произнёс он. Упрямство.
«Предсказуемо», — хмыкнул призрак.
Очки лежали спокойно. Обычные очки. Потёртая оправа на переносице.