— Опять собрание? — сказал он невпопад, не поднимая головы. — А без него аппендициты хуже оперируются?
В ординаторской стало заметно тише.
— Что? — переспросил Пётр Васильевич.
Вова вскинул взгляд. Надо было бы уже в этот момент сказать что-нибудь мягче. Улыбнуться. Свести к шутке. Но день был длинный, а усталость и постоянная тревога редко делают человека умнее.
— Я говорю, — повысил голос он, — если бы комсомольские собрания хоть раз спасли кого-нибудь в приёмном покое, я бы, может, ходил с энтузиазмом.
Боря, сидевший у тумбочки, уткнувшись в документацию, даже не шелохнулся — смотрел в бумаги, но Вова по опыту знал: друг всё слышит.
Комсорг поставил стакан на подоконник с очень тихим звуком.
— Никольский, — процедил он, — юмор — это прекрасно. Особенно когда смех не за счёт общего дела.
— Да я не против коллективного труда, — продолжил лезть на рожон Вова, словно ему бесёнок на плечо сел. Хотя даже призрак молчал. — Я только не понимаю, почему он всегда в семь вечера и обязательно с длиной трибунной речью.
— Вот и обсудим, — отметил Пётр Васильевич. Уже спокойно. — На собрании.
Через три дня Вову попросили не уходить после смены.
Сказала это Людмила Ивановна — так, будто сообщала, что в перевязочной кончился спирт.
— Никольский, шесть вечера в конференц-зале. Не опаздывай.
— Зачем? — удивился Вова.
— Затем. Комсомольская организация желает с тобой поговорить.
Она ушла раньше, чем он успел возразить.
В ординаторской сидел только Боря и сосредоточенно заполнял температурный лист.
— Ты знал? — спросил Вова мрачно.
— Догадывался.
— И молчал, — отметил Никольский, просто констатируя факт. И подумал: «Призрак почему-то тоже молчит».
— А что я должен был сделать? Сыграть на баяне тревожный марш? — огрызнулся Боря, ощетиниваясь, как сердитый ёжик.
— Можно было хотя бы намекнуть.
Боря пожал плечами.
— Намекать тебе — дело безнадёжное. Ты всё равно сначала пошутишь и всерьёз не примешь, — мягче сказал он.
Вова сел за стол. Достал из кармана очки. Весь день они пролежали там без его внимания. После разговора в пятницу он стал думать о живущем в них туристе не как о волшебном инструменте, а как о календаре, с которого каждый день слетают листочки.
— Это серьёзно? — он перевёл взгляд на Борю. Призрак молчал. Небось радуется — такое представление.
— Если собирают всех, парторга и комсорга, то, наверное, не для того, чтобы вручить тебе грамоту за остроумие, — признал Боря.
Вова повертел очки в пальцах.
— А ты придёшь?
— Все придут.
— Будешь сидеть и смотреть?
— А что, — Боря оживился, — ты хочешь, чтобы я встал и сказал: «Товарищи, давайте лучше обсудим подготовку к зиме»?
— Ну хоть что-нибудь.
— Брякнуть с потолка — это твоя специализация, — сказал Боря без злорадства, просто констатировал. — Моя — молчать вовремя.
Он опять склонился над бумагами. Разговор был закончен.
«Вот в этом сила твоего Бори, — очнулся наконец голос в голове. — Человек без амбиций, зато с инстинктом самосохранения».
«Ты, как всегда, вовремя», — парировал мысленно Вова.
«Не нервничай. Это всего лишь советский обряд. На всё есть ритуал: на рождение — линейка, на смерть — митинг, на глупость — собрание».
«Спасибо, успокоил», — мрачно подумал Вова и уставился в окно. Под ложечкой сосало.
«Пожалуйста. Хочешь, речь подготовлю?» — спросил призрак, кажется, серьёзно.
Вова посмотрел на очки, которые машинально вытащил из кармана и вертел в пальцах.
«Давай», — безнадёжно подумал он.
«Уже».
Врачи собирались неохотно. Было видно, что радостных эмоций от обязаловки они не ожидают. Кто-то курил у входа. Кто-то негромко рассказывал про больного из приёмного. Кто-то уже заранее зевал.
Вова зашёл одним из последних. Оглядел конференц-зал и почему-то подумал, что помещение устроено так, что в нём с одинаковым успехом можно проводить лекцию по асептике, суд товарищеской чести и новогодний утренник. Взгляд скользнул по портрету Ленина в рамке и длинному столу, покрытому бордовым сукном, остановился на графине с водой, рядом со стопками бумаг.