Боря, наконец, поднял на него глаза. В них не было ни восторга, ни ужаса. Только то самое его сложное выражение, в котором на этот раз было что-то вроде уважения, тщательно замаскированного под обеспокоенность.
Пётр Васильевич покраснел не сильно, но качественно.
— Очень жаль, — обронил он. — Очень жаль, что товарищ Никольский не понимает серьёзности момента и вместо выводов демонстрирует дальнейшее упрямство.
— Это не упрямство, — возразил Вова. — Это просто моё мнение.
— Ваше мнение, — медленно повторил Степан Степанович, — не может стоять выше устава организации.
— Значит, не может, — пожал плечами Вова.
И здесь всё кончилось быстро. Быстрее, чем начиналось. Когда правда сказана, советский протокол сразу теряет объём и становится просто процедурой.
Степан Степанович предложил поставить вопрос на голосование. Пётр Васильевич сформулировал: за несовместимость поведения товарища Никольского с пребыванием в рядах ВЛКСМ. Руки поднялись нестройно, но отрепетировано. Некоторые неохотно, некоторые с облегчением, некоторые потому, что надо было поднимать. Против — никого. Воздержались двое. Боря руки не поднял демонстративно. Просто сидел. Это тоже было в его стиле. Второго воздержавшегося Вова даже не знал.
— Решение принято, — сказал Степан Степанович. Кажется, даже без самодовольства. Словно хотел сбежать с пошедшего не туда мероприятия.
Вот и всё. Собрание закрыли.
Никакого грома. Никакого крушения. Только графин на столе, запах пота, спины людей в белых халатах, которым очень хотелось домой. И не хотелось думать обо всём этом.
Из зала выходили быстро, избегая смотреть Вове прямо в лицо. Не из подлости. Из обычной человеческой неловкости. Все любят быть свидетелями сцены, но никто не хочет быть её послесловием.
Людмила Ивановна, проходя мимо, сказала:
— Куртку не забудь в ординаторской.
И это почему-то было самым нормальным за весь вечер.
Боря догнал его уже у лестницы.
— Ну ты дал, — выпалил он.
— А ты чего не голосовал?
— Да не успел как-то, всё так быстро…
Вова посмотрел приятелю в глаза. Боря усмехнулся — едва заметно.
— Обидно? — спросил он с интересом.
Вова подумал.
— Нет. Даже странно, но нет.
— Ну и хорошо.
— А тебе?
— Мне завтра к восьми, — сказал Боря. — Это мой уровень переживания.
Он кивнул и ушёл вниз, придерживая рукой перила. Вова остался на площадке один.
Через три секунды раздался голос:
«Ну и ладно».
— Это всё? — спросил Вова вслух. Пока он ходил за курткой, все поспешно разбежались. Пролёт был пуст.
«А что ты хочешь? Сам всё испортил очень качественно. А я-то уже почти любовался заготовленной речью, видел её в протокольном листе. И ведь за мной нечасто записывают!»
Вова засмеялся. Впервые за вечер по-настоящему.
— Прости.
«Да не за что прощать. Иногда человек внезапно перестаёт быть мебелью. Это интересный момент наблюдения. Ради таких и путешествую. — Голос выдержал паузу. — Зато время освободилось, — добавил он. — Айда в анатомичку?».
Окна в пролётах уже темнели; на улице лежал сырой вечер, больничный двор блестел после недавнего снега, «Москвич» ждал у забора с той покорностью, на какую способны только машины и старые собаки.
Идти почему-то было легко. Как будто сняли не комсомольский значок, а что-то лишнее и тесное, о существовании чего Вова раньше не догадывался.
«Ты чего радуешься?» — поинтересовался голос.
— Не знаю.
«Это называется свобода, попутчик. В малых дозах она даже полезна».
— А в больших?
«Тогда от неё обычно начинаются приключения. Не уверен, что тебе такое понравится в сухом остатке. Хотя…»
Вова открыл дверцу машины, сел, положил руки на руль и несколько секунд просто смотрел в тёмное стекло.
Потом завёл мотор.
— Ладно, — снова вслух сказал он. — В анатомичку — так в анатомичку.
Глава 12 Гена
В машине Вова поймал себя на том, что улыбается просто — без очевидного повода.
«Ну что, революционер, — хмыкнул голос. — Как ощущения?»
— Как будто одержал победу, — проговорил Вова.
«Победителям дают премию или путёвку в Болгарию. А тебя просто выгнали».
Вова усмехнулся.
— Тебе лишь бы язвить.
«Я только фиксирую факты. Кстати, мы сейчас куда?»
— Ты сам предложил — в анатомичку.
«Отличный план на вечер. Сплошная романтика: вокруг трупы, запах формалина и тусклый свет ламп».
Вова свернул на безлюдную улицу, без фонарей и с ямами под лужами на асфальте. Понял, чем позаниматься сейчас лежит душа.