— Смотри внимательно! — говорил один. — Где он?
— Вот этот! — второй ткнул в средний напёрсток.
Парень достал два четвертных и отдал победителю.
Вова принялся следить за шариком. Очень внимательно. Движения были быстрые, но ему казалось, что успевает заметить. Вот под этим. Он даже наклонился вперёд.
— Ставь, — сказал один.
— Давай, — подхватил другой.
Гена стоял рядом.
— Хочешь — попробуй. Здесь проще, чем там, — проговорил он.
Вова достал деньги. Последние. И вдруг остановился. Просто понял: в голове снова тишина. Голос молчит. И это не случайно. Помедлив, убрал купюры обратно.
— Не хочу.
— Чего? — удивлённо бросил парень, стоящий за спиной. — Боишься? Я же вижу — ты знаешь, где шар.
— Нет.
Но Вова не ушёл. Один из игроков поставил. Напёрстки зашелестели по табурету.
— Здесь, — он ткнул в правый.
Шарик оказался под ним. Крутящий сразу отсчитал деньги. Везунчик хлопнул товарища по плечу:
— Я же говорил — вижу.
Напёрсточник поднял глаза.
— Да ты просто чёрт какой-то. Не ставь больше. Дай другим поиграть.
Вова развернулся и пошёл к машине.
Гена догнал его у калитки.
— Правильно сделал, что не полез. А что с рулеткой?
— Почти всё, — вздохнул Никольский и помрачнел.
— Бывает. Не расстраивайся. Я видел, что тебе прёт. Здесь главное — вовремя остановиться. Но это сложно, я вот не могу.
Они сели в машину и поехали. Дорога на окраине вся была в ухабах.
— Что молчишь, обидно? — спросил Гена.
Вова подумал.
— Да… мне стенку покупать надо. А я все деньги слил. Что я теперь Ольге скажу?..
— Не бойся. Я помогу, а ты потом рассчитаешься.
Они ехали дальше. И только через какое-то время голос произнёс:
«Запомнил?»
Вова глянул на приборную панель. Он не вздрогнул от возвращения затихшего голоса, но испытал какое-то облегчение. Тугая пружина внутри распустилась.
«Что именно?», — подумал он почти нежно.
«Что это не для тебя».
Глава 15. Цена уюта
Деньги Гена дал без расписки и свидетелей и без всякого «только смотри». Достал из внутреннего кармана свёрток, быстро пересчитал, будто не деньги это были, а сигареты, и сунул Вове в ладонь.
— Отдашь, когда сможешь, — сказал он.
— Уверен, это случится скоро.
— Вот это уже лишнее, — усмехнулся Гена. — Не обещай сроки, если не торгуешь временем.
Они стояли у кафе, апрель подходил к концу. По сухому тротуару шли люди с авоськами. Обычный вечер, и в нём от одного свёртка в кармане всё поменялось: до этого ты был гражданином, которому не хватает на стенку, а теперь — человеком с долгом за пазухой.
Очередь подоспела много раньше, чем можно было предположить, что несказанно обрадовало Ольгу, а в Вову вдохнуло сакральный ужас. Признаться, что спустил семейные сбережения в казино, он не сумел: слова просто застревали на пути к горлу. Когда жена прибежала с заветной открыткой, найденной в почтовом ящике, Никольский вообще потерял способность разговаривать. И позвонил Генке тем же вечером.
— Спасибо, — выдохнул Вова, сжимая карман поверх заветного свёртка.
— Успехов, дружище. Я поскакал. Дела ждут.
Что сделано — то сделано. Вова мысленно вернулся в комнату, где будет стоять вожделенный супругой предмет интерьера. Они с Ольгой ждали с осени, талон лежал в тумбочке, как семейная реликвия, и теперь отступать было точно глупо.
Призрак молчал. Но его тишина звучала по-разному. Иногда — просто неохота говорить. Бывало — из вредности. Сейчас другое: Вова ощущал, что за ним с интересом наблюдают: пролезет ли в щель, которую сам расковырял.
Стенку ждали в пятницу.
Ольга с утра была собрана, как перед приездом родственников из другого города: волосы убраны, на кухне с самого раннего часа что-то кипело, скатерть сменилась на чистую, даже пыль с телевизора была вытерта особенно тщательно, хотя тот пылился с одинаковым упорством, что бы ни происходило.
— Они приедут с одиннадцати до двух, — сказала она уже в третий раз. — Хорошо, что ты отпросился.
Пока ждали, вспоминали, как ещё осенью получали талон в мебельном магазине. Поначалу мысли Вовы были заняты исключительно призраком в голове, едва появившимся, но потом и его затянула торжественность момента. Когда очередь уже подошла к тому, чтобы переступить порог магазина, Никольский увидел, что пришедшие вмести с ними люди — это не просто цепочка живых существ, а отдельная форма жизни. Граждане сидели на стульях, стояли вдоль стен, вели списки, перекликались по номерам, спорили, кто за кем занимал ещё с рассвета. Молодой мужчина в вельветовом пиджаке подходил к каждому с почти одинаковым выражением лица — вежливым, но хищным.