— Очень трогательная характеристика, — вырвалось у Вовы, и он поймал себя на мысли, что использовал реплику призрака.
— А ты думаешь, это мало? — Гена усмехнулся. — Полгорода умных. Вторая половина — порядочных, а чтобы и то и другое сочеталось — пойди найди. — Он поставил чашку на клеёнчатую скатерть. — И машина у тебя есть. И водишь спокойно. И крутиться не боишься. Как увидел, что ты таксовать начал, — я вообще успокоился.
— Почему?
— Потому что это значит: деньги тебе нужны. И зарабатывать ты их не стесняешься.
Призрак подал голос неожиданно тихо:
«Плохая новость».
«Какая?» — говорить на два фронта, мысленно и вслух, тоже стало качественно проработанным навыком доктора Никольского.
«Он действительно тебе доверяет, — уведомил голос. — Но есть и хорошая».
«Неужели».
«Ум и порядочность можно продавать», — обронил призрак как-то сухо.
— Короче, — продолжал Гена. — С тобой можно ехать ночью и не думать потом, куда делась сумка или что на утро ты внезапно решишь стать самым честным человеком в городе.
Вова усмехнулся.
— Звучит, почти как признание в дружбе.
— Не обольщайся. Дружба дружбой, а телевизоры отдельно. — Гена, улыбнулся и добавил: — Ты — врач. Молодой. Детский хирург. Это даже лучше, чем если бы ты был профессором. Профессоров боятся. А молодых жалеют и любят. Ты постоянно общаешься с родителями пациентов. У кого-то торговля. У кого-то склад. У кого-то брат в универмаге. У кого-то муж в «Доме быта». Догадываешься, к чему я веду?
— Догадываюсь, но это уже не совсем….
— Законно? — подсказал Гена. — Конечно. Но ты ещё скажи, что очередь за пылесосом — это законно организованная форма счастья.
Призрак захихикал.
«Он мне нравится, — вынесли вердикт в Вовиной голове. — Циник без претензий на мораль — редкая и полезная порода».
«А по существу есть что добавить? Или так и будешь стебаться?» — ввернул доктор Никольский во вторую линию диалога.
«Конечно: статья сто пятьдесят четвёртая УК РСФСР. Хорошо, если отделаетесь исправительными работами. А у вас и сговор, и группа… это… от двух до семи — с конфискацией».
Вова посмотрел на Гену. Тот ел шницель и говорил о чужих куртках, телевизорах и стиральных машинах с той же лёгкостью, с какой другие обсуждают футбол. Для него всё это уже давно было не приключением, а ремеслом.
«Вот это действительно заразно», — продолжал голос в голове.
«Что?»
«Когда человек перестаёт пренебрегать риском».
— А общежития? — спросил Вова вслух, возвращаясь к «внешней» беседе. — Там ведь за всеми смотрят.
Гена пожал плечами.
— Смотрят.
— Кто?
— Те, кому положено смотреть. Но фарцовка — не их главная любовь. Им политика интересна, а не кроссовки. Если не наглеть, не бегать туда каждый день и не светить лицом, можно жить.
«Можно, — вкрадчиво ввернул голос. — До поры — как гласит поговорка».
— Осторожность нужна, — добавил Гена уже серьёзнее. — Я же не зову тебя с полным багажником телевизоров в общагу. Тебе туда лучше поменьше соваться. У тебя больница, имя, халат, пациенты. Каждый должен делать то, что у него хорошо получается.
— А если поймают?
— За что именно? За то, что ты стоял в очереди за телевизором? За то, что знаешь продавщицу в магазине? За то, что подвёз человека? Ничего они не «ловят» из воздуха. Им нужен человек, который совсем идиот. А ты вроде не идиот.
Гена сказал это почти ласково.
Доктор Никольский поймал себя на том, что кивает. Не словам даже, а той спокойной уверенности, с которой они были произнесены. Рядом с Геной всё выглядело проще. Будто кто-то уже прошёл этот маршрут раньше, отметил опасные места и оставил подробную инструкцию — тебе же остаётся только не испортить.
«На этом маршруте очень тонкий лёд», — отозвался призрак.
«Что ты предлагаешь?»
«Верить действиям. Не словам».
На следующий день Гена приехал в больницу сам. Без своей обычной расслабленной уверенности. Быстро поднялся по лестнице в хирургическое отделение и нашёл Вову в ординаторской.
— Слушай, дело есть.
Никольский сразу понял: что-то серьёзное.
— Что случилось?
— У Ленки племянник разбился. Во дворе. На стройке лазили. Его в травму положили.