Боря стоял рядом, ждал.
— Госпитализируем, — сказал Вова. — Динамическое наблюдение. Анализ через час повторить. Если нарастёт — в операционную. — Мать вздрогнула и сжала кулаки, но не возразила. — Пока — голод, капельница, осмотр каждый час, — закончил распоряжения Вова.
— Думаешь — аппендицит? — негромко спросил Боря.
— Пока не ясно. Но отпускать не стоит.
Мать услышала.
— Это опасно?
— Мы наблюдаем, — сказал Вова. — Именно для того и оставляем. Если понадобится операция — она несложная. Но сначала посмотрим динамику.
Мать кивнула — с тем видом, когда человек не до конца понял, но доверяет интонации.
Коллеги поднялись на третий этаж. В лифте Боря напомнил с ехидной интонацией:
— Зачет скоро по хирургии. Готовишься?
В ответ получил Вовин грустный взгляд.
Боря улыбнулся и буркнул:
— Симптом Ситковского — это дежурный забыл проверить ночью.
— Бывает.
— А не должно. Надо было проверить.
Вова не ответил. Теперь уж чего.
Обход начинался. Заведующий появился ровно в девять ноль-ноль.
Методично двигались из палаты в палату. Людмила Ивановна — двадцать лет в отделении — шла рядом и отвечала раньше, чем успевали спросить.
Вова — следом, сразу за ними. В кармане лежали очки — сложены, он и не думал их доставать. Просто надо было смотреть пациентов. Это он умеет.
В третьей палате Леонид Аркадьевич остановился у крайней кровати.
— Никольский, этот мальчик — какой день после операции?
Вова посмотрел на пациента. Пацанёнок лет девяти, бледноватый, лежит тихо. Вчера таких было двое: один — после аппендэктомии, второй — после грыжесечения.
— Третий день, — отчитался Вова. — После аппендэктомии. Швы чистые, температура снизилась.
— Это Карпенко, — поправила Людмила Ивановна ровным голосом, глядя в сторону. — Карпенко — паховая грыжа, второй день. Аппендэктомия — это Разумовский, у окна.
Пауза. Секунды три.
Наставник не повернулся. Просто пошёл к кровати у окна — к Разумовскому. Вова — следом. В затылке у него потеплело — не от стыда даже, а от того особого ощущения, когда земля уходит из-под ног на ровном месте.
В голове прозвучало:
«Не знаешь — спрашивай. Я подскажу».
Вова обернулся. Боря деликатно изучал стену.
— Разумовский, — сказал Леонид Аркадьевич мальчику. — Как живот?
— Нормально. Есть хочу.
— Скоро будешь есть. — Леонид повернулся к Вове: — Истории писать надо вовремя и читать перед обходом. Тогда знаешь, кто где лежит.
Сказал без интонации. Просто факт.
Вова кивнул и нащупал очки в кармане. Тут же услышал:
«Молчишь! Правильно».
— Как тебя выключить? — прошипел Вова. И сжал очки.
Тишина.
Через час повторный анализ крови Серёжи показал: лейкоциты выросли до четырнадцати тысяч, палочкоядерных стало двенадцать процентов. Клиническая картина за это время изменилась — боль усилилась, симптом Щёткина стал отчётливо положительным.
Леонид Аркадьевич осмотрел мальчика сам и решил:
— Берём. Малая операционная через час. Готовь.
Пока Серёжу готовили к операции, Вова переоделся в застиранный хирургический костюм не по размеру, вымыл руки. Анестезиолог Павел Степанович — немолодой, с рыжими усами и неторопливыми руками — возился у наркозного аппарата. Леонид Аркадьевич встал напротив Вовы.
— Начнёшь ты. Я смотрю. Доступ?
— Косой переменный по Волковичу-Дьяконову.
— Почему не срединный?
— Его давно не применяют при типично расположенном. Воспаление в пределах отростка, перитонита нет. Косой доступ — меньше травма, лучше заживление.
— А если атипичное расположение?
— Расширю разрез. Учитывая клинику, думаю, этого будет достаточно.
Леонид Аркадьевич помолчал секунду.
— Начинай.
Серёжа лежал на столе: маленький, под большой простынёй, в медикаментозном сне. Павел Степанович кивнул.
Вова взял скальпель.
Разрез пошёл хорошо — рука помнила ночи в морге. Подкожная клетчатка, апоневроз наружной косой — рассечь по ходу волокон, тупое разведение косых и поперечной мышц, брюшина в складку, вскрыть аккуратно. Слепая кишка нашлась сразу. Отросток — воспалённый, напряжённый, с фибринозным налётом у основания.
До сих пор всё шло как на трупе. Как в морге. Вова это чувствовал — руки работали.
Брыжейку перевязал, отросток отсёк, культю обработал.
Дальше — кисетный шов. Погрузить культю.
Вова примерился с иглодержателем. Игла сидела немного неудобно — не так, как привык. Он поправил. Сделал первый стежок. Второй — игла повернулась в иглодержателе, пришлось остановиться, перехватить. Стежок вышел мелким, не туда. Вова скосил взгляд на культю — нормально ли легло? — и потерял ощущение следующей точки вкола.