Она говорила легко, без нажима, но не отходила. Пока колонна топталась на месте и ждала сигнала, они всё время оказывались рядом: то потому, что кто-то передавал бутылку и предусмотрительно прихваченные стаканчики, то потому, что пропускали вперёд кого-то старшего, то потому, что от оркестра вдруг шарахнулся чей-то ребёнок с шариком и вся группа дружно перестраивалась.
Пили понемногу. Не так, чтобы сразу потерять меру, а именно по-праздничному: за весенний воздух, за музыку, за ожидание. Кто-то принёс бутылку водки, кто-то — красное вино в тёмной бутылке без этикетки, кто-то достал нарезку в газетке и варёные яйца.
Первый весенний праздник всегда создавал ощущение короткой свободы, которую люди торопились наполнить всем сразу: смехом, выпивкой, колбасой, песнями и солнечным светом.
— Давай, доктор, — подначивал анестезиолог Серёжа, протягивая Вове стаканчик, — за международную солидарность трудящихся.
— Ты ещё трезвый, а говоришь как газета, — пошутил Вова.
— Я и есть живая газета. Только с перегаром.
Лена взяла свой стакан, чокнулась сначала с Серёжей, потом с Вовой.
— За то, чтобы колонна дошла до площади раньше пенсии, — объявила она.
Выпили.
«Видишь? — заметил призрак. — Весна. Женщина рядом. Вино. И никакой домашней суеты между вами».
«Не начинай. Сам меня подначивал».
«Разумеется. Теперь интересно, как поведёт себя температура среды».
Колонна наконец двинулась. Сначала медленно, неохотно, как длинное животное, которому ещё не объяснили, куда именно его гонят. Потом быстрее. Потом снова встала.
По обеим сторонам проспекта народ расположился густо: дети на плечах, шарики, фотоаппараты, праздничное любопытство без всякой идеологии. Мимо шли представители заводов, техникумов, учителя, строители, бесконечные работники комбинатов с транспарантами про досрочное выполнение плана.
Из скверов и между колоннами постоянно кто-то выныривал, отставал, снова пристраивался. Шествие всё меньше походило на торжественный марш и всё больше — на большую, чуть подвыпившую реку, которой время от времени приказывали изображать дисциплину.
Их больничная группа держалась середины. Оркестр впереди уже вышел на уверенный марш. По правую руку тянулся сквер, где несколько компаний, пользуясь очередной остановкой, успели устроиться на лавочках и повторить.
Серёжа потянул всех в сторону.
— Давайте ещё по одной. До трибуны ещё как до коммунизма.
— Быстро только, — сказала Людмила Ивановна, но сама тоже свернула за ними.
Сели на край лавки. Лена оказалась рядом с Вовой, так близко, что он ощущал её плечо сквозь ткань куртки. Наливали по кругу. Кто-то передал ей бутерброд, она откусила, потом почему-то протянула остаток Вове.
— Ешь, хирург. А то ты пьёшь на пустой желудок, как человек без будущего.
— У меня будущее есть, — смело заявил он.
— Ну и хорошо. Тогда береги печень.
— Очень уместно со стороны операционной сестры.
Она засмеялась и, не убирая руки, легко ткнула его локтем в бок.
И в этот момент Вова понял, что уже некоторое время смотрит на неё иначе. В больнице Лена была частью хирургической жизни, а здесь сидела рядом, смеялась, касалась его локтем — и, кажется, ей с ним тоже было не скучно.
Доктор Никольский тут же попытался разозлиться на себя за эту мысль.
«Вот это уже интереснее, — шепнул призрак. — Только не надо сейчас врать, что тебе жарко от солнца и водки в твоей модной куртке».
«Я ничего не говорю», — привычно возразил Вова мысленно.
«А зря. Мог бы и дать имя происходящему».
До площади Ленина дошли прямой походкой, с приподнятым настроением и шальными мыслями. У трибуны всё сразу стало торжественнее: люди подтягивались, выравнивались, выше поднимали флаги и улыбались туда, где стояли городские начальники, партсекретари, ветераны и прочие официальные лица.
Колонна текла мимо площади плотным потоком. Сверху махали. Снизу махали в ответ. Оркестр грянул особенно бодро.
— Машите, — шепнула Лена. — А то подумают, что хирургия недовольна советской властью.
— Хирургия недовольна только плохо заживающей раной.
«И скучными женщинами», — добавил призрак.
Вова махнул флагом с такой серьёзностью, что Лена опять расхохоталась.
Потом всё закончилось быстро. Как большинство советских торжеств: долго собираются, долго ждут, а сама кульминация занимает минуты. Колонна миновала площадь, распалась, и сразу стало ясно, что у всех дальше есть настоящая жизнь: кто-то бежал домой к столу и родственникам, кто-то — на электричку, кто-то — продолжать уже без трибун и лозунгов.