Глава 21. Нескучная ночь
После первомайского выходного больница всегда приходила в себя не сразу. Коридоры ещё пахли вчерашней выпивкой и весной. Люди были на местах, но не все пребывали в рабочем режиме.
Даже ходили иначе: медленнее, как будто организм ещё не успел согласиться с тем, что после лозунгов, тостов и салатов снова существуют перевязки, истории болезни и температурные листы.
В тот день у Вовы было очередное дежурство.
Днём он успел сделать обычный круг: посмотреть послеоперационных, послушать замечания Леонида Аркадьевича, получить от Людмилы Ивановны две мелкие выволочки за невовремя подписанный больничный и то, что куда-то задевал историю болезни мальчика из четвёртой палаты. Бумаги в их учреждении исчезали с тем же упрямством, с каким в доме пропадают носки: не постоянно, но всегда в самый неподходящий момент.
К вечеру отделение успокоилось. Плановые операции закончились. В ординаторской тянуло табаком с лестницы. Анестезиолог ушёл к себе, попросив позвать, если что-то будет для него. Ответственный хирург Фёдор Ильич уже сидел в дежурке и читал газету с видом человека, которого не оторвут от текста ничем, кроме открытого живота.
— Ночь будет тихая, — сказал Боря, собирая свои бумаги.
— Это ты сейчас зачем? — спросил Вова.
— Чтобы ты не расслаблялся.
«Всё теперь, — заметил призрак. — Эта фраза не пропадёт даром».
Боря ушёл. Вова остался дежурить.
Сначала ночь шла как положено. Привезли мальчишку с ушибом поясничной области после падения с велосипеда — осмотрели, отпустили под наблюдение домой. Через полчаса вызвали в инфекцию — у ребенка с дизентерией разболелся живот. Врачи там понимали, что оперировать не надо. Хирург понадобился для галочки, сделать запись в истории на всякий случай. Следом перевязка в гнойной палате. Потом тишина, с которой дежурный врач никогда не умеет расслабиться до конца, потому что знает: хорошая больничная тишина закончится быстро.
Около одиннадцати из приёмного позвонили.
— Травма. Тяжёлый. Везут с района. Брюшная полость.
Фраза была короткая, но достаточно неприятная. Тело отреагировало раньше головы. Вова уже шёл к двери, на ходу застёгивая халат.
Когда он спустился, каталка уже стояла у смотровой.
Парень лет тринадцати, бледный, почти серый, с разбитой губой лежал, как лежат люди, у которых организм уже начал экономить на лишних движениях. Возле пациента суетился фельдшер скорой и что-то быстро докладывал Фёдору Ильичу, который, как всегда в серьёзной ситуации, переставал быть сонным газетным человеком и становился точным, сухим и почти красивым в профессиональном смысле.
— Из машины выбросило? — спросил Вова.
— Тракторная телега, — ответил фельдшер. — Перевернулась. Бревном придавило. Час назад. Давление падало по дороге. Два раза терял сознание.
Фёдор Ильич откинул одеяло, быстро осмотрел живот, пальпировал осторожно, коротко. Потом поднял на Вову глаза.
— Печень, скорее всего. Может, и селезёнка в придачу. В операционную. Быстро. Кровь заказали?
— Уже, — ответила медсестра.
— Реанимацию предупредить. Анестезиолога будите. И, Никольский, — он кивнул Вове, — сегодня будете у меня дополнительными руками. Головой тоже, но руками в первую очередь.
— Понял.
«И главное — не мешай», — посоветовал призрак.
Подготовка заняла минуты, но в памяти такие минуты всегда растягиваются. Всё происходит быстро и одновременно: санитарка везёт каталку, медсёстры уже на местах: анестезистка готовит аппарат, операционная раскладывает инструменты. Кто-то бежит за консервированной кровью, кто-то уже моет руки, кто-то орёт через коридор в реанимацию. Больница перестаёт быть учреждением и становится организмом. Не очень красивым, шумным, раздражительным, но живым и слаженным.
В операционной было жарко. Свет ламп сразу выбелил всё лишнее. На столе — только больной: живот, руки, инструменты и время, которого, как всегда, меньше, чем хотелось бы.
Анестезиолог Серёжа прибежал заспанный, но собранный уже через пять минут:
— Что у нас?
— Живот. Кровит. Похоже, печень, — ответил Фёдор Ильич. — Сделай так, чтобы не умер, пока не закончим.
— Легко сказать.
Лена стояла на своём месте у столика. В маске, шапочке, перчатках — снова та самая привычная медсестра, которая существовала не как женщина с майской улицы, а как часть операционного порядка. Но Вова всё равно заметил её сразу. И почти рассердился на себя за это.