Она только мельком посмотрела на него. Но и этого хватило.
«Не распускайся, — пожурил призрак. — У тебя сейчас печень на повестке, не чувства».
Операцию начали через срединный доступ. Как только открыли брюшную полость, стало ясно, что дело скверное: тёмная кровь стояла и текла одновременно: липкая, тёплая, заполнявшая всё так быстро, что картина внутри сразу тонула в красном блеске.
— Отсос, — сказал Фёдор Ильич. — Быстрее. Никольский, крючок выше. Выше, я сказал. Не в потолок, а мне.
Вова подал крючок, убрал локоть, сместился на полшага.
«Не загораживай свет, — тут же приказал призрак. — И левую руку убери. Ты сам себе сейчас мешаешь».
Фёдор Ильич тем временем уже нашёл разрыв. Печень была порвана глубоко, через ворота, и кровило так, как кровят органы, в которые природа зачем-то заранее провела слишком много жизни.
— Чёрт, — коротко сказал Серёжа у головы больного. — Давление летит.
— Держите его, — ответил Фёдор Ильич. — Мы пока ещё не закончили знакомство.
Обычная донорская кровь для такого темпа не спасала. Тогда и решили идти на аутопереливание — способом, отработанным, когда деваться было некуда. Кровь из брюшной полости осторожно выбирали, пропускали через несколько слоёв стерильной марли в подготовленную ёмкость с раствором и возвращали обратно через систему. Метод был грубый, почти полевой, но иногда именно эта грубость и оставалась единственным спасением. Помогало то, что желчь не растеклась.
«Смотри внимательно, — посоветовал призрак. — Потом будешь хвастаться, что видел настоящую медицину».
Вова не ответил. Ему было не до остроумия.
Работали на пределе сосредоточения. Удержать печень надо было так, чтобы хирургу оказалось удобно подойти к разрыву и не разорвать ещё больше. Держать крючок не силой, а устойчивостью. Не закрывать поле собственными руками. Успевать видеть, что делает Фёдор Ильич, и предугадывать следующий инструмент.
«Не выворачивай, — командовал призрак. — Ты её сейчас тащишь, как чемодан. Поддерживай снизу. Да. Вот так. И замри».
— Салфетку, — сказал Фёдор Ильич.
Лена уже подала.
— Ещё.
Она подала вторую.
— Никольский, не висните на мне. Держите печень.
Это прозвучало жёстко, но справедливо. Вова сразу собрался. В такие минуты на человека иногда действует не похвала, а точное раздражение старшего. Оно собирает мышцы лучше любого вдохновляющего слова.
Кровотечение понемногу удавалось контролировать. Шаг за шагом. Фёдор Ильич работал молча, быстро, без лишней суеты, и Вова вдруг поймал себя на том, что учится прямо сейчас — не по книжке, не на конференции, а руками, которые уже не забудут, как пахнет настоящая печёночная кровь, как выглядит глубокий разрыв, как хирург в тяжёлой ситуации не делает широких жестов, а просто сужает мир до шва, пальца, салфетки и ещё трёх секунд, которые надо выиграть.
Операция тянулась почти два часа.
К концу все уже двигались на том виде усталости, когда тело ещё слушается, но внутри становится очень тихо. Разговоры сократились до команд. Серёжа хрипло просил ещё кровь. Лена уже не говорила «есть», а просто опускала инструмент в ладонь. Фёдор Ильич Продолжал накладывать швы.
— Так, — сказал он тихо. — Похоже, удержали. Смотрим ещё раз. Сухо не будет, но жить можно.
Это была, по сути, высшая форма больничного оптимизма.
Когда пациента увезли в реанимацию, все на секунду остались стоять на местах. Снятые перчатки, мокрые спины, липкие от пота виски. После тяжёлой операции всегда наступает короткий момент, похожий на пустоту. Как будто организм ещё не получил команду вернуться в обычное время.
Серёжа первым нарушил молчание:
— Если этот парень после такого встанет и опять полезет под брёвна, я лично его задушу.
— Сначала пусть встанет, — уронил Фёдор Ильич.
Он снял маску, вытер лоб и посмотрел на Вову.
— Нормально.
— Спасибо.
— Не за что. В следующий раз меньше перекрывайте свет локтем. И не держите крючок, как штангу. Ассистент — это удобство хирурга, а не демонстрация вашей выносливости.
— Понял.
— Если поняли — польза будет.
И ушёл.
«Видал? — обрадовался призрак. — Тебя только что благословили по-фёдор-ильичевски. Это почти объятие».
После таких операций часто собирались в бытовке у операционных сестёр.
Не на праздник, конечно. Просто на ту короткую разрядку, без которой напряжение потом ещё часами ходит по телу, как ток. У сестёр в бытовке всегда было уютнее, чем в любой врачебной комнате. Там находились вещи, которые мужчины в белых халатах обычно не умеют создавать: занавеска на окне, приличная клеёнка на столе, банка с чаем, пара чашек без отбившихся ручек, печенье в жестяной коробке, соль в чистой солонке, нож, который режет. В этих мелочах было столько же культуры, сколько в любой операционной стерильности.