Прозвучало жалко. Он сам услышал.
— Ну да, — сказала Лена, и в голосе не было злости. Только усталое знание жизни. — Конечно.
— Лена…
— Не надо.
Она отошла к столу, взяла тряпку, как будто действительно всё это время думала только об уборке.
— У тебя писанины много? — поинтересовалась она уже обычным голосом.
Вова понял, что она предлагает самый щадящий выход из всех возможных: не разговор, не выяснение, не стыд. Просто формальную дверь, через которую можно выйти, если хватит ума.
— Да, — ухватился за этот спасательный круг он. — Истории ещё не дописаны.
— Тогда иди. А то утром опять будешь бегать с глазами, как у побитой собаки.
— Лена…
— Иди, Вов.
Он постоял секунду, потом кивнул.
— Я потом…
— Потом будет потом, — сказала она, уже не глядя на него.
Он выскочил в коридор с чувством, с каким выходят из операционной после собственного неловкого движения: никто не умер, катастрофы не случилось, но руки ещё долго помнят, где именно ты дёрнул не туда.
«Поздравляю, — не остался в стороне призрак, — с новым обременением».
Глава 22. Ничего не происходит
После той ночи они оба повели себя так, будто в операционной ничего такого не случилось.
Лена на следующий день работала, как обычно. Спокойно. Точно. Подавала инструменты, не задерживая руку дольше нужного. Смотрела в глаза ровно столько, сколько требует разговор в больнице. Даже шутила тем же голосом, что всегда. Если бы Вова не помнил, как её дыхание сбилось у него на шее, он бы, может, и сам поверил, что всё это ему только привиделось на фоне ночной усталости, крови и двух рюмок в сестринской бытовке.
Но тело помнило лучше головы.
И потому он замечал её теперь сразу — ещё до того, как успевал это себе запретить. В коридоре. В предоперационной. На лестнице между этажами. В перевязочной. В ординаторской, если заходила что-то подписать. Он стал угадывать её шаг, её голос за дверью, ту манеру, с какой она поправляла маску движением двух пальцев. Всё это само по себе ничего не значило. И именно поэтому действовало сильнее.
«Вот так оно и происходит, — отметил призрак. — Не через страсть, не через клятвы, а через привычку».
— Отстань.
«Не могу. Ты сам всё время прислушиваешься».
Вова не спорил. Потому что спорить было уже почти смешно.
Они несколько раз сталкивались на лестнице. Не специально — просто больница маленькая, а жизнь в ней всё время движется по одним и тем же артериям.
Один раз он спускался в приёмное, она поднималась наверх с лотком шприцев. Разошлись на площадке второго этажа, где от окна всегда тянуло сыростью.
— Привет, — сказала Лена.
— Привет.
— Ты сегодня злой.
— Почему?
— Лицо такое.
— Не выспался.
— А, — кивнула она, — значит, живой.
И пошла дальше.
Этого разговора было меньше, чем на минуту. Но Вова потом ещё полдня помнил, как она сказала «живой». Не потому, что в слове был какой-то скрытый смысл. Просто слово легло точно.
В другой раз они встретились вечером у стерилизационной. Лена несла связку халатов, перекинутых через руку.
— Никольский, — сказала она, — ты когда-нибудь отдыхаешь?
— Бывает, но редко. А ты?
— И я.
Она улыбнулась. Без намёка. Просто. А Вова опять поймал себя на том, что уже ждёт этих двух-трёх фраз, как маленького, почти стыдного подарка в середине обычного больничного дня.
В этом и была вся беда. Не в поцелуе даже. Поцелуй можно было списать на ночь, водку, кровь, стол и неправильный поворот головы. А вот это спокойное, лёгкое, как будто ни к чему не ведущее внимание — его уже не на что было списать.
Лена тоже не форсировала. Ни разу не дала повода посчитать, что она липнет, тянет, требует продолжения. Вела себя взросло. Слишком взросло, чтобы ему было легко. Оставляла пространство, в котором всё зависело от него самого.
Призрак этим обстоятельством пользовался с удовольствием.
«Никакой охоты. Только тактика, — комментировал он. — Почему бы не пойти, где не ставят капканов».
«Ты сегодня особенно разговорчив», — мысленно ворчал Вова.
«А ты сегодня особенно предсказуем», — не оставался в долгу призрак.
Один раз вечером после работы он подвёз Лену домой.
Вышло почти случайно. То есть ровно настолько случайно, насколько это вообще бывает между двумя людьми в такой ситуации.
Она стояла у ворот больницы и оглядывалась в сторону остановки. Было сыро, начинало темнеть и моросить. Вова как раз выехал на «Москвиче» со двора и притормозил сам, ещё до того, как успел придумать разумную причину для этого.