Ольге позвонили в тот же день.
Дома кроме неё никого не было. Зинаида Петровна ушла на дежурство, Вова ещё был в больнице. На плите томился суп, в комнате сохло бельё, и вся квартира пахла паром, мылом и укропом. Ольга как раз вытирала пыль со стенки — с той неспешной тщательностью, с какой женщины иногда приводят в порядок не только мебель, но и голову.
Телефон зазвонил неожиданно громко.
— Алло?
Голос в трубке был женский. Молодой или нарочно омоложенный — таких интонаций по телефону не различишь. Сначала даже вежливый:
— Это квартира Никольских?
— Да.
— Вы Ольга?
— Да. А кто это?
Пауза была короткая, но тяжёлая.
— Я бы на вашем месте, — сказала женщина, — поинтересовалась, кого ваш муж после смены развозит.
И сразу повесила трубку.
Ольга некоторое время стояла с аппаратом в руке, как человек, который не понял сказанного не потому, что глуп, а потому что слишком быстро.
Потом медленно положила трубку на рычаг.
Села.
В комнате было тихо, только суп на кухне чуть булькал под крышкой. За окном проехал троллейбус. Ольга смотрела на телефон и чувствовала, как что-то внутри сначала холодеет, потом начинает работать с ненужной ясностью. Она сразу подумала про бар. Не про доказательство даже — про запах той ночи, про слишком спокойное лицо Вовы, про его «обычный бар» и про собственное тогдашнее ощущение, что он принёс домой не всего себя.
— Ну и дрянь, — сказала она вслух, не зная, о ком именно.
Вечером рассказала Зинаиде Петровне.
Не сразу. Дождалась, пока мать снимет пальто, вымоет руки, поставит чайник и сядет в кухне так, как садятся люди, готовые слушать неприятное без суеты.
— Мам.
— Что?
— Мне сегодня звонили.
Зинаида Петровна подняла глаза.
— Кто?
— Не знаю. Женщина какая-то. Сказала, чтобы я поинтересовалась, кого Вова после смены развозит.
Тёща не ахнула, не всплеснула руками, не спросила сразу: «Ты уверена?» Только налила чай в две чашки.
— И что ты думаешь? — спросила она.
Ольга усмехнулась. Коротко, без радости.
— Думаю, что, если бы это был совсем бред, мне бы так плохо не стало.
— Это ещё не доказательство, — философски напомнила её мама.
— Знаю.
— Анонимные звонки — дело грязное. Иногда правдивое. Чаще — нет. Но устроены они одинаково: чтобы человек сделал за звонившего всю остальную работу.
Ольга сидела, обхватив чашку ладонями, и смотрела в стол. Потом сказала тихо:
— У меня задержка.
Зинаида Петровна не дрогнула и на этот раз. Только взгляд изменился. Стал жёстче.
— Точно?
— Пока нет. Но, похоже, да.
Мать помолчала. Потом очень спокойно произнесла:
— Тогда тем более никаких сцен.
— Совсем? — сглотнула Ольга мучительно.
— Совсем. Не подсказывай мужчине удобную ложь раньше времени. Не намекай. Не плачь. Не устраивай допросов по анонимному звонку. Будешь смотреть.
— На что?
— На всё.
— А если это правда? — дрогнувшим голосом спросила Ольга и широко распахнула сухие глаза.
— Тогда тем более нужно знать, а не фантазировать. Мужчины очень любят, когда за них додумывают сюжет. Не доставляй ему этого удовольствия.
Ольга подняла взгляд от пола.
— А как себя вести?
— Как обычно.
— Я так не умею.
— Научишься, — посуровела Зинаида Петровна. — Это вообще полезное женское умение.
Они сидели молча. За окном уже темнело. На кухне запах чая смешался с супом и чем-то ещё, неуловимо домашним, из-за чего любые разговоры о неверности кажутся особенно чужими, и потому особенно страшными.
— Мам, — после долгой паузы забормотала Ольга с усилием, — а если я сама всё уже придумала?
— Это тоже возможно. Поэтому и молчи. Пока.
На том и решили.
Когда Вова пришёл домой, Ольга встретила его как всегда.
Обычный ужин. Обычный свет в комнате. Обычное «мой руки». Обычная тарелка супа, которую она поставила перед ним без лишнего звона. Если бы он не знал, как выглядит жена в разных настроениях, может быть, и не заметил бы ничего. Но он знал.
Просто в этой обычности теперь появилась точность. Как будто все привычные движения были сделаны не по инерции, а с усилием. Совсем небольшим, но ощутимым.
— Как день? — спросила она.
— Нормально. Устал, — ощущая себя сапёром на минном поле, начал доктор Никольский с осторожностью.
— Пациенты тяжёлые были? — сарказм? Вроде не, но почему веет такой двусмысленностью. Или кажется?