— По-всякому, — отмеряя слова, словно лекарство, проговорил Вова. У него взмок затылок.
— Ясно.
Доктор Никольский ел, отвечал, слушал, как Зинаида Петровна рассказывает что-то про новый порядок в лаборатории — будто в доме не произошло ничего. Именно это и начинало действовать ему на нервы. Потому что если дома скандал — тогда хоть понятен алгоритм. А когда всё как обычно, но воздух уже другой, мужчина становится особенно жалок: он либо мнит себя великим обманщиком, либо начинает пугаться собственной тени.
«А как бы ты себя вёл, — вкрадчиво полюбопытствовал призрак, — если бы точно знал, что Ольга уже знает про Лену?»
Вова чуть не поперхнулся супом.
«Ты с ума сошёл?!» — яростно подумал он, сверкая глазами на куски морковки так, будто всё происходит именно из-за них.
«Вопрос простой», — елейно отметил голос.
«Ни черта он не простой!» — огрызнулся Вова, плотно сомкнув губы. Морковки серебрились на жирной ряби, словно смеялись.
«Тогда тем более ответь».
Но Вова не ответил. Потому что вывод был слишком неприятным. Он не вёл бы себя ровно так же, как сейчас. Он стал бы осторожнее, тише, внимательнее к словам — и при этом каждую минуту чувствовал бы, что его видят насквозь.
После ужина Ольга убирала со стола. Он пошёл помочь. Она собрала для него тарелки стопкой, как обычно, и на секунду их пальцы соприкоснулись.
— Спасибо, — сказала жена.
— За что?
— За то, что помогаешь.
Это была самая обычная на свете фраза. Но доктор Никольский вдруг понял, что не может вспомнить, когда в последний раз вслушивался в обычные фразы с такой тревогой.
Позже, уже в комнате, когда Зинаида Петровна ушла к себе, а телевизор бубнил о сельском хозяйстве и успехах народного потребления, Ольга села на диван и взяла журнал. Так же, как брала в тот вечер после бара. И этого оказалось достаточно, чтобы у Вовы внутри что-то неприятно сжалось.
Он вдруг очень ясно понял: дело уже не в Лене и не в поцелуе. Дело в том, что теперь каждое неосторожное движение будет отбрасывать тень домой.
«Ну вот, — завёл докучливый призрак почти ласково, — начинается самая невыгодная стадия».
«И какая?»
«Когда ничего не происходит, а платить уже приходится».
За окном моросил дождь. В комнате было тепло. Ольга листала журнал и не поднимала глаз.
И от этой тишины Вове было куда тревожнее, чем от всех больничных сплетен сразу.
Глава 23. Без драмы
Этот разговор с Геной мог случиться в кафе, за бутылкой в каком-нибудь мужском полумраке, где людей внезапно тянет на откровенность.
Беседа, как ни странно, произошла в машине, днём, между делом, среди обычной возни с сумками, набитыми барахлом, коробками и записками с адресами. Это было даже обидно. Такие вещи, как казалось Вове, должны происходить на фоне чего-нибудь значительного: дождя, водки, ночи, хотя бы дурной музыки. А тут — серый день, облезлый пригород, старый «Москвич», в багажнике две коробки с техникой, которую надо было передать в одном месте и забрать в другом, и Гена рядом, жующий жвачку с видом человека, для которого мир давно превратился в череду понятных комбинаций.
Утро началось рано. Сначала они заехали к дому на окраине, где их ждал телевизор в заводской коробке. Потом — к какому-то складу, где через задний вход вынесли магнитофон без документов, но с правильной фамилией, названной, как пароль. Потом — на вокзал, где Гена долго разговаривал с двумя арабами, одновременно улыбаясь и считая в уме лучше любого кассира. Всё шло по обычной схеме: взять, довезти, не светиться, не суетиться, не спорить о цене в подъезде.
Вова за последнее время втянулся в эту работу настолько, что уже перестал удивляться, как быстро человек привыкает к любому серому делу, если оно регулярно кормит. Пугало его теперь не то, что он ездит с Геной и помогает крутить товар, а то, что многое в этом теневом мире стало казаться ему естественным. Знакомства. Очереди. Обмены. Телефоны, записанные не в книжку, а в память. Чужие имена, за которыми не люди, а функции. Всё это в какой-то момент переставало быть приключением и сделалось фоном.
А на этом фоне у него в последние дни всё время всплывала Лена.
Доктор Никольский пару раз ещё подвёз её после смены. Потом перестал, но всё равно замедлял машину у ворот больницы, если видел у остановки.
В машине говорилось легко, будто ничего между ними не было или было так мало, что можно не учитывать. Она не спрашивала лишнего. Он тоже.
В больнице держались ровно, и именно эта ровность всё время тянула его обратно. Не происходило сцен, после которых человек гордо рвёт отношения. Отсутствовали объяснения, на которых можно поставить точку. Не было даже вины в правильном, завершённом виде. Была тянущаяся нитка. И Вова уже чувствовал: если не оборвать, она найдёт, куда намотаться.