Тревога приходила к вечеру.
Он возвращался домой, ел, говорил с Ольгой и тёщей, слушал телевизор, снимал ботинки, складывал рубашку на спинку стула — и всё это время яснее и яснее понимал, что ему действительно не хватает чужого голоса в голове. Не острого ума попутчика и его магии видеть суть сквозь кожу и черепную коробку. Не кого-то, сидящего в его кармане. А того, что некому бросить сухую фразу. Некому мысленно сказать: «Сегодня Боря опять полез в книжку раньше, чем в живот». Некому рассказать, как Леонид Аркадьевич дважды произнёс «нормально» и тем самым почти признался в любви. Некому раздражённо подумать про того мерзкого папашу, который в приёмном изображал из себя прокурора. Некому.
Он, конечно, не сказал бы этого вслух. Даже себе. Но к третьему дню уже чувствовал очень ясно: отчаянно скучает не по мудрости. По поддержке.
Именно это оказалось самым унизительным.
Вечером третьего дня Вова сидел один в ординаторской. Дежурство шло ровно, без катастроф, и от этой ровности всё внутри становилось только слышнее. На столе лежали очки. Он открыл дужки без всякой надежды, почти механически.
«Добро пожаловать обратно», — знакомо произнёс призрак.
Вот и всё.
Ни извинения. Ни торжества. Ни шуточки о том, что без него мир, оказывается, не развалился. Просто ровный голос, как будто он не пропадал ни на час, а Вова не прожил трое суток с ощущением обрубленного внутреннего провода.
И от этого стало по-настоящему не по себе.
— Ты где был? — с раздражением и обидой произнёс Вова вслух. Едва не выкрикнул от неожиданности, услышав первую спокойную фразу.
«Не здесь», — прозвучало в голове.
Вова смотрел в стол.
«Я думал, ты сломался», — признался он уже без слов.
«Может, ты этого хотел».
«Почему ты так решил?»
«Потому что со мной — говорящим и не сломанным — тебе гораздо труднее».
Он опять сказал это почти спокойно. И Вова вдруг понял, что никакого счастья от возвращения уже не чувствует. Только холодок. Потому что временное исчезновение оказалось возможно. Значит, и окончательное исчезновение возможно тоже.
На следующий день доктор Никольский сломал дужку.
Намеренно.
Не в припадке, не в истерике, не после какой-то особенно язвительной реплики. Наоборот — почти буднично. В ординаторской было пусто, за окном моросил тёплый дождь, на столе лежала история болезни, которую он не хотел открывать ещё минуту-другую. Очки лежали в руке. Призрак что-то говорил про Борю, про его новую манеру изображать из себя учебник там, где можно было бы уже начать соображать самому и действовать. Вова слушал вполуха. И вдруг с очень ясным чувством, что если не сделает этого сейчас, то не сделает никогда, ударил оправой об угол стола.
Хруст был тихий.
Одна дужка перекосилась и повисла.
Вова замер.
Боль пришла мгновенно, но не в пальцы. Не от удара. Где-то у виска, глубже. Не физическая даже, а как будто ему не очки сломали, а воспоминание о собственной внутренней опоре.
Тишина.
Потом призрак сказал:
«Очень по-взрослому».
Вова сжал сломанную оправу в кулаке.
— Иди туда, где шатался, — сквозь зубы процедил он.
«Ты сейчас как ревнивая баба говоришь. Чинить меня собираешься?»
Вова попытался разогнуть дужку. Не вышло. Металл уже повёлся, и теперь вся конструкция выглядела жалко — как вещь, которую хозяин испортил не в драке, а со злости на самого себя. На секунду стало по-настоящему страшно. Не за очки. За ту волну облегчения, которая пришла сразу после удара. Как будто внутри давно копилось желание причинить вред тому, от кого зависишь.
Вечером дома он сел за стол с изолентой и принялся ремонтировать оправу сам.
Ольга возилась на кухне, Зинаида Петровна смотрела телевизор. Он работал маленькими движениями, скрывая от самого себя нелепость происходящего. Черная изолента обмотала дужку грубо, почти по-деревенски. Очки стали уродливыми, хромыми, но пригодными к носке.
«Умелые руки, — съязвил призрак. — Прямо сапожник собственной психики».
«Скажи, а тебя это хоть немного волнует: сломанная дужка, бесполезные очки? Это вообще имеет значение?» — подумал Вова.
«Нет. Но ты клей. Нечего ломать чужое имущество».
С изолентой доктор Никольский проходил два дня. Потом всё-таки отнёс оправу в мастерскую, где старый мастер в синем халате посмотрел поверх очков сначала на поломку, потом на самого Вову и без всякого интереса сказал: