— За что ж вы их так?
— Уронил.
— Все вы роняете одинаково, — буркнул мастер. — Оставляйте.
Ремонт занял три дня. Всё это время Вова ходил как человек, который сам себе что-то испортил и теперь вынужден ждать, пока чужие руки вернут предмету приемлемый вид. Вроде как стал одним из своих пациентов с переломами по глупости. Призрак почти не говорил, но вообще-то присутствовал — даже при таком отдалении. Показывал, что Вова ничем не управляет. Но не обиженно. Скорее с тем новым, пугающим равнодушием, которое иногда страшнее язвительности.
Когда доктор Никольский пришёл забирать очки, мастер протянул их через прилавок.
— Держите. Теперь живите аккуратнее.
Оправа была выправлена. Чужая работа сделала её почти прежней, только один тонкий след всё равно остался — заметный только знающему глазу.
Вова взял очки, развернул дужки.
«Добро пожаловать обратно», — объявил призрак.
И в этой фразе было всё: насмешка, привычка, возвращение, напоминание, что ни один его маленький бунт ничего не отменил. Не потому, что очки оказались сильнее. А потому, что он сам не знал, что делать со свободой, если она приходит без поддержки.
Вова убрал злосчастный предмет в карман и открыл дверь на улицу.
Шёл медленно. Осенний воздух уже остывал. Люди спешили по своим делам, где-то гудел автобус, на перекрёстке мальчишка волок за собой школьный ранец почти по земле. Обычный город. Обычный вечер. И в нём Вова впервые очень ясно почувствовал конец их совместного путешествия. Это не казалось катастрофой, больше чувствовалась изношенность столь странных отношений.
Вова вспомнил про своё пальто, с которым не мог расстаться много лет, — именно оно стало предметом шуток Гены. И подумал, что вот так и заканчиваются вещи, к которым привыкают слишком глубоко. Не взрывом. Не предательством. Просто однажды понимаешь: дальше всё будет иначе.
Он пошёл домой, сунув руки в карманы.
Призрак молчал.
Теперь это молчание уже не успокаивало и не пугало. Оно просто стало частью пути — такой же, как стук каблуков по асфальту, как холодеющий воздух, как свет в окнах, к которым всё равно надо было возвращаться.
Глава 27. Разговор о ремесле
Разговор с заведующим случился в перевязочной. Среди обычного рабочего дня, когда никто не ждёт важных слов и уж тем более не думает, что запомнит их на всю жизнь.
День был самый обычный. Такой, в котором усталость рождается не от катастроф, а от бесконечного повторения одного и того же.
Была обычная работа: снятие швов, гнойные раны, чей-то плач за дверью, запах перевязочного материала и детского страха. В такие дни больница похожа на то, чем и является: на большое, уставшее учреждение.
Вова к концу дневной смены уже чуть оглох от однообразия голосов. Руки работали сами, голова была занята списком ещё не сделанного: дописать две истории, позвонить по талону на телевизор, не забыть про обещание Ольге заглянуть в радиотовары, посмотреть перед уходом мальчика в шестой палате, у которого температура днём снова дёрнулась вверх. Призрак молчал почти с самого утра. Просто держался в стороне и не вмешивался. В последнее время он вообще стал говорить реже, и Вова сам не знал, радует его это или раздражает.
Леонид Аркадьевич вошёл в перевязочную, когда доктор Никольский уже заканчивал с очередным пациентом. Мальчик держался молодцом, но глаза у него были мокрые и злые — как у всех детей, которых похвалили за храбрость раньше, чем боль окончательно прошла.
— Всё, герой, — ободряюще объявил как раз Вова, — ещё дня два, и будешь рассказывать во дворе, что тебе руку почти отпилили.
Мальчик всхлипнул и через силу усмехнулся.
Когда они вышли, Леонид Аркадьевич посмотрел на таз с использованными салфетками, на инструменты, на Вову и уронил:
— Пошли.
Это было сказано его обычным тоном, в котором не прослеживалось ни приглашения, ни приказа, но не пойти после такого было невозможно.
Они спустились по лестнице. В приёмном, мимо которого они проскользнули, было пусто. У старой скамьи возле хозяйственного корпуса Леонид Аркадьевич остановился.
— Всё еще куришь? — спросил он.
— Иногда.
Наставник помолчал. Потом всё-таки достал папиросу, но не поджог её. Просто покатал между пальцев.
Вова стоял рядом, не понимая, зачем его позвали именно сюда. Вряд ли на выволочку — тогда разговор был бы короче и состоялся бы прямо на ходу. Не на похвалу точно — Леонид Аркадьевич такой роскоши не признавал. Значит, что-то третье. А третье с ним обычно бывало сложнее первого и второго.