— Зачем?
— Потому что так спокойнее.
Призрак тихо сказал:
«Не нравится мне это "спокойнее"».
Но было уже поздно. Гена вышел, закрыл дверь, направился к «Жигулям». Из машины показался один человек. Остальные двое стояли у капота, разговаривали. Слишком буднично, казалось, совсем без интереса к товару. Вова сидел за рулём, смотрел сквозь стекло и чувствовал знакомое, очень нехорошее напряжение — то самое, которое приходит, когда сцена ещё не стала опасной, но уже пахнет ею.
Человек у «Жигулей» повернулся чуть в профиль.
И Вова его узнал.
Сначала не по лицу даже. По манере стоять. Потом уже лицо сложилось.
Чайник. Вова вышел из машины.
Сосед по двору. Учился когда-то в одном классе с Ольгой. Шумный, длинный, вечно с чем-то нелепым в руках — то с чайником, то со спущенным мячом, то с лыжами без креплений. За ним эта кличка и прицепилась так прочно, что настоящую фамилию Вова вспомнил не сразу.
Чайник тоже узнал его почти мгновенно.
Сначала просто прищурился, потом поднял голову и уставился прямо в упор.
Вова не двинулся дальше. Тревожный холодок не отпускал.
Чайник что-то быстро сказал Гене, потом махнул ему рукой чуть в сторону. Они отошли на пару шагов и о чём-то тихо говорили. Гена обернулся на машину.
Одноклассник жены подошёл к Вове первым.
— Во даёте, — забормотал он почти шёпотом. — Вовка, ты-то здесь чего?
— А ты?
— Я сначала спросил.
Сказано было почти по-старому, по-дворовому. Но лицо у него было не дворовое. Напряжённое.
— Можешь нам толком объяснить? — взволнованно поинтересовался подскочивший Гена.
Чайник быстро оглянулся на «Жигули».
— Вас кидать собрались.
Вова ничего не ответил. Даже не удивился. Только внутри сразу всё стало очень тихо, как бывает перед ударом.
— В смысле? — спросил Гена.
— В прямом. Куртки заберут, денег не дадут. Если будете дёргаться — ещё и по морде получите. Там ещё сзади двое сидят не для красоты.
Гена побледнел не сильно, но заметно.
— И ты мне это сейчас просто так говоришь?
— Тебе — нет. Ему — да, — сказал Чайник и кивнул на Вову. — Я с его женой в школе за одной партой сидел. Мне потом в этот двор заходить. На черта мне это надо?
Озвучено было грубо, но именно поэтому честно.
Они с Геной переглянулись.
— Что делаем? — спросил Вова тихо.
— Не обостряем, — так же тихо ответил приятель. И это был, наверное, первый раз, когда Вова услышал у него в голосе не уверенность, а очень трезвый страх. — Говорим, что товар не привезли. Переносим.
— И всё?
— И всё. Пока живые — всё.
Они подошли обратно к «Жигулям». Человек у капота уже начинал раздражаться.
— Ну?
Гена развёл руками.
— Курток нет.
— В смысле?
— В прямом. Нас поставщик кинул. Товар не привёз вовремя. Сказал, будет через несколько дней. Я позвоню.
Тот посмотрел на него тяжело, недобро, но без вспышки.
— Ты думаешь, мы здесь в бирюльки играем?
— Я думаю, вы хотите живой товар, а не шум посреди стоянки, — ответил Гена. И, надо отдать ему должное, сказал это ровно. Не вызывающе. Не жалко. Именно так, как надо говорить людям, которые готовы ударить, но ещё не решили, обязательно ли.
Мужчина помолчал. Потом сплюнул.
— Ладно. Звони.
— Позвоню.
Разошлись.
Сели в машину.
Гена закрыл дверь и только тогда выдохнул. Долго. Так, будто всё это время дышал не лёгкими, а одной сжатой мышцей где-то внутри.
— Ну и ну, — хрипло вырвалось у него.
Вова молчал. Завёл машину и тронулся с места. Только когда вокзал остался позади, Гена коротко ударил ладонью по панели.
— Я даже не представляю, чем бы это кончилось, если бы тебя не знал Чайник! Даже подумать не мог, что он — твой человек…
— Он не мой.
— Сейчас был твой. — Гена посмотрел сбоку и вдруг очень не по-гениному сказал с преувеличенной серьёзностью: — Спасибо.
— За что?
— За двор. За жену. За то, что ты там был. За всё сразу.
Призрак отозвался сухо:
«И опять не сила. И опять не расчёт. Запоминай уже. В следующий раз может не повезти».
Вова смотрел на дорогу.
В багажнике лежали пять чужих кожаных курток, взятых под честное слово. Их нужно было вернуть. Всё могло закончится очень печально, если бы из машины не вышел этот одноклассник Ольги.
И именно это добило Вову окончательно.
Он часто думал, что худшее в такой жизни — когда тебя ловят, бьют, сдают, позорят. Нет. Худшее — что ты всё время зависишь от чего-то случайного. От фамилии. От двора. От чьей-то памяти. От того, кого вчера лечил, кто с кем учился, кто тебя узнал в пол-оборота возле вокзала. И живёшь при этом с лицом человека, который якобы всё просчитал.