— И всё?
«А чего ты хочешь? — прозвучало в голове. — Чтобы я оставил памятную надпись на внутренней стороне оправы?»
— Иногда ты всё-таки сволочь.
Призрак тихо усмехнулся:
«Томный сегодня вечер».
После этого разговор как-то сошёл на нет. Больше в тот вечер они к теме не возвращались. Вова дописал истории болезни и присоединился в зале к домочадцам. Даже посмеялся над тем, что сказала тёща про новостного диктора с лицом председателя похоронной комиссии. Потом вышел на балкон покурить, хотя обещал Ольге бросить. Стоял в темноте, глядя во двор, где жёлтый свет фонаря лежал на скамейке и поблёскивал на крыше «Москвича». Загонять машину в гараж при хорошей погоде он ленился.
Мысль о сроках тревожила по-настоящему и раздражала. Призрак молчал. Вова не спрашивал. Но думал об уходе призрака постоянно.
Через два дня стал волноваться сильнее.
День на работе был до невозможности обычный. Утренний обход. Перевязка. Боря спорил с педиатром о том, можно ли выписывать мальчишку с остаточной температурой, и делал это, как всегда, с удовольствием, не уставая наслаждаться собственной важностью. В приёмном орал пьяный отец ребёнка с разбитой бровью. Жизнь шла.
Вова в какой-то момент привычно подумал про Борю что-то едкое и почти автоматически ждал, что призрак это подхватит. Не подхватил.
«Ну?» — мысленно позвал Вова.
Тишина.
Он даже не остановился. Просто отметил. Потом, уже в операционной, когда Серёжа-анестезиолог в третий раз за день произнёс своё любимое «ну, сейчас будет весело», Вова опять по инерции ждал внутреннего комментария. Ничего.
Только к вечеру, взглянув на очки, спросил:
— Ты со мной?
«А где мне быть, — отозвался призрак сразу, — не волнуйся ты так».
«Я и не собирался», — тут же подумал Вова и насупился.
«Предсказуемо».
Доктор Никольский понимал, что призрак уже на пороге и плавно сводит на нет их общение.
После этого голос ещё несколько раз напомнил о себе. Как обычно. Без торжественности. Где-то даже особенно ехидно. Однажды помог Вове на операции короткой репликой про угол расположения зажима. Потом — съязвил над Гениным способом жить, когда тот случайно встретился им у гастронома. Иногда подолгу молчал. И, возможно, поэтому сам момент исчезновения Вова пропустил.
Окончательно он понял это как-то утром на работе.
Пришёл раньше всех — нужно было доделать выписку. Взял в руки очки, развернул и свёл дужки.
— Доброе утро! Отзовись, — его голос дрогнул.
Тишина.
Вова подождал.
Потом сказал мысленно, без раздражения:
«Хватит».
Ничего.
Вова сидел, не двигаясь. Потом вдруг очень спокойно положил очки на стол.
«Вот и всё», — подумал он.
Без драмы. Без хлопка двери. Без последней фразы. Даже это призрак сделал по-своему — так, чтобы никакого удобного финала у человека не осталось.
— Сволочь, — сказал Вова вслух.
В этот момент заглянула Людмила Ивановна.
— Это вы сейчас кому?
— Себе, — мрачно ответил он.
— Тогда продолжайте, — пожала плечами она. — Только негромко. У нас дети спят.
И ушла.
Вова даже усмехнулся.
День после этого пошёл своим чередом. Вот это, пожалуй, и оказалось самым неожиданным. Не случилось никакой внешней катастрофы. Никто не умер от того, что в голове стало пусто. Не дрогнули руки. Не потемнел мир. Леонид Аркадьевич не остановился у стола и не спросил: «Никольский, что это с вами, будто вы осиротели умом?» Всё продолжалось вполне буднично.
Он работал. Смотрел. Решал. Ошибался не больше обычного. И не меньше.
Это было почти оскорбительно.
Позже пришла не тоска даже, а другое чувство — как после долгого разговора, оборванного на середине. Человек ещё не успел понять, важно ли было сказанное, а собеседник уже встал и вышел.
Дома Ольга сидела на диване и штопала какую-то одежду. Вова остановился в дверях и вдруг понял, что впервые за много месяцев ему некому прокомментировать эту картину.
— Ты чего? — вскинула жена глаза.
— Ничего. Просто любуюсь тобой.
— Устал?
— Немного.
Она кивнула и больше не спрашивала.
Уже ночью, когда она уснула, Вова встал, вышел на кухню, взял очки, развернул дужки, надел. Постоял так минуту.
— Ну? — спросил он зачем-то.
Тишина.
Призрак не отозвался ни на следующий день, ни через неделю.
Жизнь, как ей и положено, не признала этот момент значительным. В этом была почти обида и почти утешение.
Только иногда, в коротких паузах между делом, он ловил себя на том, что уже придумал внутри реплику, уже приготовился услышать сухое, точное, издевательское продолжение — и лишь потом вспоминал, что продолжения не будет.