Вова нахмурился.
— Не понимаю.
«Каждый врач оставляет после себя что-то своё. Удачную операцию. Тяжёлую ошибку. Найденное решение. Или вопрос, на который так и не успел ответить. Я понемногу собираюсь из всего этого. Поэтому всё время меняюсь».
— Значит… ты состоишь из врачей?
«Нет. Не из них самих, — мягко возразил призрак. — Из тех минут, когда они оставались с больным один на один».
Вова долго молчал. Эта мысль почему-то оказалась понятнее всего остального.
— Сколько же тебе лет?
Призрак вздохнул.
«Не знаю. Честно. Мой возраст невозможно посчитать. Я всё время становлюсь другим».
— Почему ты приходишь не ко всем?
«Ко всем невозможно».
— Тогда почему ко мне?
Призрак снова помолчал.
«Сначала я думал — потому что ты способный. Потом понял, что ошибся».
Вова в очередной раз удивился. На этот раз неприятно.
— Ошибся? — почти обиделся он.
«Конечно. Способных много. Тех, кто готов всю жизнь учиться, — гораздо меньше. Ещё меньше тех, кто начинает спорить со мной».
Вова улыбнулся и расслабился.
— Ты же всегда ужасно злился, когда с тобой не согласны, — поддразнил доктор Никольский.
Призрак тихо засмеялся:
«Нет. Я радовался. Потому что спорить со мной может только человек, который начал доверять себе. Именно тогда я понял, что скоро уйду».
Вова опустил голову.
— Значит, операция сегодня была последней?
«Нет — одной из череды твоих будущих. А последней со мной стала та, на которой ты перестал ждать моей подсказки. Сегодня я просто пришёл убедиться, что больше не нужен».
Наступившую паузу прервал Вова:
— Знаешь… я ведь всё равно буду скучать.
«Я тоже».
Это признание прозвучало совсем тихо. Без привычной иронии. Без смешка. Как простая правда, которую уже поздно скрывать.
— Мы ещё встретимся?
Призрак опять надолго замолчал. Вова забеспокоился. Но терпеливо ждал ответа.
Голос заговорил и стал неожиданно тёплым:
«Очень надеюсь, что нет».
Вова невольно искривил губы: то ли улыбка, то ли гримаса.
— Странное пожелание, — выдохнул он слова из своих лёгких, откуда-то от самого сердца.
«Самое доброе, которое я могу тебе оставить. Если мы встретимся снова, значит, ты опять перестал себе верить. А этого мне совсем не хочется».
Они снова замолчали.
Через приоткрытое окно было слышно, как во дворе кто-то засмеялся. Громко хлопнула дверь приёмного покоя.
«Есть ещё одна вещь, которую тебе всё-таки стоит знать».
Вова насторожился.
— Какая?
Призрак почти прошептал:
«Когда-нибудь и ты станешь частью меня».
— Когда я умру?
Призрак неожиданно рассмеялся.
Так легко, как никогда раньше.
«Нет, Володя. Возможно, гораздо раньше. Однажды какой-нибудь молодой хирург вспомнит решение, которое ты сегодня нашёл. Или найдёшь завтра. Успокоит мать твоими словами. Или не сдаст товарища, потому что поймёт цену этого решения. Он даже не будет знать твоего имени. Но часть тебя уже будет жить в нём. Так устроена наша профессия. И… так устроен я».
Вова хотел ещё что-то спросить. Но не успел. В операционной стало удивительно тихо. Так тихо, что снова сделалось слышно ровное дыхание наркозного аппарата, который почему-то забыли выключить.
Эпилог
Интернатура закончилась без музыки и без особого чувства рубежа.
Никто не вышел навстречу с цветами, не пожал торжественно руки, не сказал: ну вот, товарищи, теперь вы настоящие хирурги, идите и режьте с полной моральной ответственностью. В больнице вообще мало что сопровождалось высокопарными словами. Здесь все важные вещи оформлялись либо на бумаге, либо короткой фразой, после которой человек сам должен был понять, вырос он или просто состарился на год.
Заместитель главного врача с выражением сомнения на лице долго смотрел их отчёты, потом на Борю, потом на Вову, потом опять в бумаги.
— Сто десять аппендэктомий? — переспросил он. — У одного и у другого?
— Да, — качнул головой Боря.
— Ничья, значит?
— Получается, — согласился Вова.
Замглавного хмыкнул.
— Я бы ещё поверил, что вы оба присутствовали при ста десяти аппендэктомиях. Но чтобы самостоятельно… это уже ближе к художественной литературе.
Леонид Аркадьевич стоял у окна, как будто разговор его не касался, но, услышав это, всё-таки обернулся:
— Я подписал их отчёты, — веско сказал он.
Этого оказалось достаточно.
Замглавного больше не спорил. Подписи наставника в больнице значили больше любых объяснений. Если уж Леонид Аркадьевич — человек, который интерна похвалит только в трёх случаях: при его агонии, после увольнения или по ошибке, — поставил свою подпись, значит, так и есть.