— И ещё на стенку надо записаться, — сказала Ольга. — В мебельный, на Пролетарской. Там запись, без неё не попадёшь.
— Сегодня запишемся?
— Попробуем. Там с утра очередь.
Вова посмотрел в окно. Суббота, ноябрь, снег. Тело вежливо, но настойчиво просило горизонтального положения ещё часа три.
Очки лежали на полке в прихожей — сунул вечером, по пути в спальню, просто чтобы оказались подальше. Дужки сложены, призрак молчит. Вчера Вова уснул как-то быстро, провалился в сон, оставив все мысли и переживания. Может быть, смог именно потому, что отложил проклятые очки. И трогать их сейчас категорически не хотелось.
Стол стоял в комнате — обеденный, треногий де-факто, потому что четвёртая ножка держалась на честном слове и бумажной подкладке. Вова перевернул его, осмотрел. Ножка была посажена на шкантах, один из которых рассохся и вышел из гнезда.
— Клей есть? — крикнул он на кухню.
— В ящике под раковиной. ПВА.
Он нашёл ПВА, взял спичку, чтобы промазать гнездо изнутри. В комнату вошла Ольга.
— Слушай, а что это за очки на полке в прихожей? — спросила она. — Ты их откуда взял?
Вова сегодня усиленно старался об очках не думать. Ему требовалось почувствовать себя нормальным человеком. Починить стол, например. Провести субботу с семьёй. Развеять шизофренические мотивы. Засыпая, он вообще решил избавиться от опасного предмета.
— Для работы, — вздрогнул Вова и почувствовал, как тело бросило в жар. Трогала?! Отгибала дужки?! — Специальные стёкла, с увеличением, — зачастил он. — На операциях иногда нужны. Дома решил потренироваться — к ним привыкать надо, — прибавил он поспешно и двинулся в прихожую. Вроде лежат, как вчера.
— Не знала, что хирурги в очках оперируют, — бросила жена в спину.
— Некоторые, — сказал Вова. — Это лупа, по сути.
Она кивнула — без полного убеждения, но и без дальнейших вопросов. Ушла на кухню.
Вова взял очки с полки. Развернул дужки, надел. Зачем — сам не понял. Решил же вроде избавляться. По-детски надеялся, что это поможет. Голос уйдёт.
«Вот молодец, — сказал призрак. — Как, оказывается, врать умеешь, не краснея. Всё больше нравишься».
Вова не ответил. Промазал гнездо клеем, вставил шкант, нажал. Мир был болезненно-чётким в этих очках, но Вова зачем-то терпел неудобство.
«Надо подержать под нагрузкой минут двадцать», — продолжал призрак.
— Я знаю, — не сдержался Вова, но сказал это тихо-тихо, себе под нос.
«Кстати, там второй шкант тоже почти вылетел на диагональной ножке. Видишь, как стол качается влево?»
Вова посмотрел. Нажал на край стола. Действительно — влево.
Он разобрал вторую расшатавшуюся ножку.
«Не благодари», — сказал призрак.
— Не буду, — опять буркнул Вова невольно. А потом быстро обернулся — не слышали ли жена и тёща
Зинаида Петровна прошла мимо — из кухни в зал, с газетой. Покосилась на перевёрнутый стол, на Вову с клеем, на очки у него на носу. Ничего не сказала. Только чуть замедлила шаг.
Вова снял очки и захлопнул дужки. Ему вспомнился булгаковский Иван Бездомный, бегающий по Москве с иконками из какой-то квартиры. Носить очки неизвестного мертвеца — а иначе как бы они оказались в покойницкой? — было иррациональным действием. Вова не станет делать ничего, что свидетельствует в пользу шизофрении. Он — нормальный человек. Нормальный. Просто устал.
Пока клей сох, Вова вышел на улицу за хлебом. Очки лежали в кармане куртки. Оставлять без присмотра больше теперь не решался. Это казалось рациональным. Правильным.
У мусорного бака он остановился.
Мысль была простая и здравая: выбросить. Это вещь из морга, принадлежавшая неизвестному покойнику. В ней разговаривает голос. Нормальный человек давно бы выбросил.
Вытащил очки. Посмотрел. Руки сами развели дужки. Открыл крышку бака.
«Интересное решение», — сказал голос.
Вова остановился.
— Не уговаривай, — едва слышно проворчал он, почти огрызнулся.
«Я не уговариваю. Очень интересно: ты купишь хлеб — белый или серый?»
— При чём тут хлеб?!
«Пока ты думаешь, в булочную на Советской привезли бородинский. Людей мало — ещё не знают».
Вова постоял с очками над баком секунд десять.
Если призрак окажется прав, это не шизофрения. Вова не мог знать про такое, даже если бы сошёл с ума. Хлеб — материальная вещь. Его увидят жена и тёща. Это будет доказательство.
Закрыл крышку. Убрал очки в карман. Пошёл в булочную.
Бородинский был. Ещё тёплый.
Он купил две буханки.
Обратно шёл медленно — злился на себя за слабость, злился на голос за бородинский, и в целом ситуация была унизительная: взрослый человек, медик, не может выбросить очки. Он открыл дужки.