— Ну, как ты... старина?
А это еще что за образина, будь он неладен...
— Я вам не старина, — буркнул я, вмиг посуровев.
Не в состоянии наклонить голову, я кое-как, с превеликим трудом, нащупал пальцами туфлю, она пришлась мне впору.
— А как же тебя звать?
— Сима.
Он глянул на меня с недоумением, и я пояснил:
— Мое полное имя — Герасиме.
— Очень хорошо. Так вы не обидитесь, если я буду вас звать Герасиме?
И тут снова у меня, горемыки, пошла в голове круговерть, и я ответил расслабленным голосом:
— Нет, нет, почему же...
Несчастное мое пережженное горло — ох-хо-хо, ух-ху-ху, пивка бы сейчас, а еще бы лучше — глоток свежего воздуха; пошатываясь, перешагнул я через чей-то портфель и двинулся по узкому проходу; лязгнули рельсы, качнувшись, я стукнулся о противоположную полку, снова выпрямился; а некоторое время спустя я уже стоял у распахнутой двери вагона, сжимая пальцами поручни и подставив сполоснутое водой лицо ветерку. Теперь, чуть протрезвев, я с почтительным страхом вглядывался в обступивший меня громыхающий ад — как будто бы начинало светать, да-а... и еще мне показалось, что я еду в обратную сторону — то ли возвращаюсь в Тбилиси, то ли и вовсе — еду в Кахетию; эдак со мной случилось не впервой — во время поездки в Баден-Баден я даже чуть не выпрыгнул из вагона... Кто-то осторожно похлопал меня по плечу, я в ужасе отпрянул от с грохотом рванувшейся двери разъяренного поезда, повернул голову и — снова он, этот мой сосед по вагону, только теперь с рюкзаком в руке. И спрашивает с улыбкой:
— Абдарауду?
— Что? — выкрикнул я, но голос мой потонул в перестуке колес.
— Не хотите ли пива, Герасиме?
Да как он посмел! Я было напряг затуманенный мозг, силясь придумать ответ построже, но вдруг припомнил, что мне так страшно, оох, хотелось... и потянулся в его сторону рукой; он опустил рюкзак, стал на колени, сноровисто открыл «Жигулевское», отколупнув крышку о железную вагонную пепельницу, и протянул мне бутылку; где уж там было думать о стакане, и я — это я-то! — приложился прямо к горлышку... а когда, чуть позже, я облегченно вздохнул полной грудью, то сразу же почувствовал, как вдруг развязался какой-то бессовестно стянутый узел на моей щеке, легкие ощутили приток свежего воздуха, голову внезапно отпустила боль, в глазах просветлело — я становился человеком.
— А ты еще бы одну, а, Герасиме?
От этих перескоков с «вы» на «ты» меня всего выворачивало, но я не мог его одернуть (он напоил меня пивом, когда я так его жаждал), поэтому, чтоб хоть как-то доказать свое превосходство, я подчеркнуто посмотрел на свои «Сейко» — кстати, было около пяти, до Адлера оставалось четыре часа, а там мне должны подбросить целый ящик коньяка; хлопну стопочку, и в Лиепаю прибуду свеженький, как огурчик. И что только меня заставило вчера так надрызгаться...
— Эти часы не требуют завода, верно? — поинтересовался он.
— Да!
— И... они водонепроницаемые?
— Да... а как же.
Он чего-то помрачнел — я решил, что от зависти, — и с печалью в голосе говорит:
— А хоть бы даже и совсем испортились, время-то все равно ничто не остановит. Стареем, друже...
Я чуть не взорвался, но опять вспомнил про ту бутылку... К тому же мне хотелось еще...
— Может, вам еще хочется? — мгновенно почувствовал он.
— Чего?— обрадовался я, сделав, однако, вид, что не понял.
— Чего? А пивка...
— Не знаю... может быть, может быть...
— На, дорогой.
Я приложился и пил, пил, оох, пил, пережженное горло смягчалось, пена смазывала его, словно бальзам, и когда я, стоя с откинутой головой, услышал: «Еще чуток потерпи, Герасиме, в Чиатура и вина выпьем», то поначалу не придал этим словам значения, но, еще слегка поднабравшись бодрости, молниеносно оторвался от бутылки и вовсю вытаращил глаза:
— А что мы потеряли в Чиатура,.. вот еще тоже!
— Или мы раньше сойдем с поезда?
— Почему это раньше — до Адлера четыре часа езды...
— А что нам надо в Адлере? — в свою очередь удивился он.
— Как что... — опешил я. — Мне же оттуда лететь на «ТУ» в Лиепаю.
— Аа, — улыбнулся он, — ты, значит, уже не помнишь.