– Ты так думаешь?
– Только не говори мне, что Бьерн так много отнимает у тебя времени, что тебе некогда читать газеты! – со смехом выпалила Марго. Теперь, когда она, бросив вызов всем, взяла в свои руки гибнущую фирму своего мужа и уверенно вернула ее в ряд прибыльных предприятий, Марго стала считать себя специалистом в финансовых вопросах.
– Должна тебе сказать, что я довольно много о нем думаю.
– Думаю, – съязвила Марго и добавила, когда Картер вышел из столовой: – Какая пустая трата времени.
– Ну, не более пустая, чем чтение газет, – пренебрежительно отметила Лючия. Ник вел дело Санто Зуккарелли, которому недавно были предъявлены обвинения по двадцати двум пунктам, среди них три обвинения в умышленном убийстве, и хотя пресса в кои-то веки подчеркивала, что даже закоренелый преступник заслуживает хорошего адвоката, в последнее время они стали называть Ника consighiete.
– Нику здорово достается в последнее время, правда? – спросила Александра, но в ее голосе не было особого уж сочувствия. Хотя она любила Лючию и обожала Паию, Ник ей совсем не нравился, и она не удивилась бы, если все, на что намекали газеты, оказалось правдой. Она достала сигарету из позолоченного портсигара и закурила.
– Ты все-таки должна бросить курить, – сказала Дэйзи.
– Я пробовала, – ответила Александра, пожимая плечами, – но мне это не удается.
– Я всегда считала, что в этой стране человек считается невиновным до тех пор, пока его вина не доказана, – сказала Катринка.
– Это все в теории, – парировала Марго.
– Пропаганда, – добавила Жужка. – Бред собачий. Везде одинаково.
– Паиа так страдает от этого, – сказала Лючия. Хрупкая, застенчивая Паиа унаследовала таланты своей матери и внешность отца, но в ней не было и тени его дерзости. Каждый раз, когда она берет в руки газету или включает телевизор, то натыкается на какой-нибудь материал об отце. А эти детки богачей в ее школе, они просто превратили ее жизнь в кошмар.
– Бедная лапочка, – сочувственно произнесла Александра, пытаясь представить свою собственную дочь в подобной ситуации.
– Тебе нужно увезти ее отсюда, – сказала Катринка.
– Я знаю. Сразу после Пасхи мы отправляем ее в школу во Флоренции. Мы все равно много времени проводим там.
– А вот и мы, – воскликнула Натали, возвращаясь в столовую.
– Ой, какое чудо, – не удержалась Марго, и хотя Натали действительно выглядела потрясающе в великолепном мини-платье от Лакруа из шерсти и кожи, с которым отлично сочетались гарнитур из аметистовых серег, оправленных в чистое золото, и браслет, слова Марго относились все-таки не к ней, а к малышу, которого она держала на руках. Это был девятимесячный, пухленький младенец с нежной кожей цвета кофе с молоком и карими миндалевидными глазами.
– Правда, душечка? – спросила Натали, и в голосе ее прозвучала гордость. Малыш оглядел окруживших его незнакомых улыбающихся женщин и зевнул.
– Ангелочек, – сказала Катринка, протянув к нему руки. Азиз улыбнулся и сразу устремился к ней – с тех нор, как малыша привезли в Нью-Йорк, они общались много раз.
Хотя Натали после своего замужества не раз уже побывала в Лондоне, Париже и Сан-Морице, в Нью-Йорк она приехала впервые. Халид снял президентский номер в «Плазе», а затем на время оставил ее там с Азизом в окружении служанок, охранников и шоферов и отправился в Кентукки на конезавод, владельца которого он встретил на последних конных торгах в Ньюмаркете. Натали наслаждалась свободой, побывала на многих интересных мероприятиях, стараясь увидеть все новое и познакомиться с последними тенденциями в американской моде: вместе с Катринкой она посмотрела новые коллекции одежды Билла Бласса, Донны Каран, Боба Маки и других нью-йоркских модельеров. Ей нравилось демонстрировать свои наряды, драгоценности и своего сына. Выглядела она просто сногсшибательно и казалась абсолютно счастливой. Только однажды вскользь произнесенная ею фраза заставила ее собеседниц подумать, что, возможно, у нее не все уж так хорошо, как она пытается это преподнести.
Подруги засыпали ее вопросами, обнаружив полное невежество относительно жизни в Саудовской Аравии. Натали начала описывать забавные подробности арабского быта. С улыбкой она рассказывала, как женщины, закутанные в черные бурнусы, приходя с улицы в помещение, сбрасывают свои длинные одеяния и оказываются в самых модных сарафанах работы знаменитых модельеров. Все изумленно замолкли. Жужка, которая не была уверена, что она все правильно поняла, спросила:
– Вы носите паранджу?
– Конечно, – ответила Натали с вызовом, – когда выхожу на люди.
– Не может быть! – воскликнула Марго, чьи феминистские убеждения оскорбляли и паранджа, и бритые головы хасидских женщин, и вообще любые другие религиозные или политические запреты, которые ущемляли права женщин.
– Но ведь ты же не мусульманка, – удивилась Лючия.
– Мой муж – мусульманин.
– Мой муж – еврей, – сказала Александра, – но ведь он не заставляет меня соблюдать все требования его религии, и не думаю, что стала бы это делать, даже если бы он потребовал.
– А если бы ты жила в стране, где это считается обязательным?
– Я бы ушла от него, – ответила Александра, твердо веря в это, хотя не могла и представить себе жизнь без Нейла Гудмена.
Катринка молчала, держа на руках Азиза, который развлекался тем, что пытался поймать ее качавшуюся длинную серьгу. В Сан-Морице на Рождество Натали рассказывала ей, что в Эр-Рияде она не имеет права водить машину или выходить из дома без сопровождения, а если она появится на улице в платье, даже слегка обнажающем ее тело, религиозная полиция может избить ее прутами. На Катринку тогда это произвело такое же ужасное впечатление, как и на ее подруг сейчас, но потом она пришла к выводу, что, если Натали всем довольна, беспокоиться за нее нет смысла.
– Как я могу это сделать? – сказала Натали. – Я люблю его. Кроме того, вы же знаете, – продолжала она, оживившись, – у нас есть дом в Лондоне, шале в Сан-Морице, квартира в Париже. Мы почти не бываем в Саудовской Аравии. А в тот короткий период, когда мы там, все вовсе не так уж и ужасно. Это все равно что одеться для маскарада. Правда. Чувствуешь себя персонажем из сказок «Тысяча и одна ночь».
Однако эти доводы никого не убедили, как ни пыталась Натали украсить свой рассказ забавными подробностями. Катринка и Жужка, которые прожили большую часть своей жизни в стране с репрессивной политической системой, не могли считать ограничения свободы «забавными». А остальные гостьи испытывали ограничения только тогда, когда у них не было достаточного количества денег. Они, конечно, страдали от утонченного ущемления прав женщин, которое характерно для американского общества, но и помыслить не могли о том, чтобы расстаться хотя бы с одной из предоставляемых этим обществом свобод. Однако продолжать спорить на эту тему с Натали бесполезно. Если она была счастлива со своим мужем и сыном, какое они имели право указывать ей, что делать.
– Да, – сказала Дэйзи, стараясь восстановить спокойное течение беседы. – Я понимаю, почему тебе это может нравиться. Обычаи других стран всегда кажутся привлекательными.
– Когда ты бываешь в Риме… – подхватила Марго, как бы благосклонно соглашаясь с ней, что эту тему пора закрыть.
Катринка подождала, когда Марго закончит фразу, и, не дождавшись, спросила:
– Когда ты бываешь в Риме, то что?
– Поступай, как римляне, – произнесла Марго со смехом.
– А! – сказала Жужка, которая тоже не поняла сначала этого выражения. – Это – пословица.
Катринка рассмеялась.
– Я думала, что знаю этот язык, и вдруг ты говоришь что-то, а я понятия не имею, о чем это ты.
– Не так уж много ты не знаешь, – отметила Марго.
– А то, чего ты не знаешь, никак не помешало тебе в жизни, – добавила Лючия.
– Я бы все отдала на свете, – сказала Дэйзи, которая все еще пыталась овладеть итальянским, – чтобы говорить на стольких же языках, что и ты, и так же хорошо. Но американцам это просто не дано.
– Это потому, что вы думаете, что Соединенные Штаты – центр Вселенной, – сказала Катринка.