— Почему ты все должен так усложнять? Я здесь, чтобы повидать тебя, потому что мы не виделись несколько месяцев.
В виске пульсирует боль.
— И на то есть причина.
Его губы сжимаются в тонкую ниточку.
— Господи Иисусе, Лэндон, я здесь, потому что хочу быть. Я здесь, потому что скучаю по тебе.
Из меня вырывается плоский, без единой нотки юмора смех.
— Немного поздно для этого, не находишь?
— Не надо. Не здесь, — его взгляд становится тверже, пронзая меня предупреждающим жестом, бросает взгляд на кухню, где собрались все.
— Иначе что?
Я чувствую острие ножа, которое дразняще тычет в натянутую, как струна, напряженность, окутавшую нас.
Тело Джона напрягается, выражение лица становится мрачным.
— Не. Сейчас. Чертово. Время. — произносит он, вкладывая в каждое слово остроту и яд.
У меня хрустит челюсть, и последние крошки самообладания рассыпаются в прах.
— Я не знаю, что тебе от меня нужно сейчас, чего не было раньше?
Его ноздри раздуваются, и в глубине стальных глаз закипает гнев.
— Почему ты не можешь просто отпустить и забыть? Я сделал все, что в моих силах, чтобы все исправить. Сделал все, чтобы дать все, что тебе нужно. Я не идеальный человек, Лэндон. Ты должен пойти мне навстречу. Знаю, что совершал ошибки, но разве я не заплатил за них сполна?
Мой рот кривится насмешливо.
— Ты здесь только затем, чтобы очистить свою совесть. Так что проваливай к черту со своими извинениями. Они были нужны мне, когда мне было шесть. Сейчас не нужны.
Его лицо пылает от раздражения.
— Я не должен тебе извинений за то, что ушел от твоей матери. Я не был счастлив. Мне нужно было сделать то, что лучше для меня, — он проводит рукой по лицу, закатывая глаза. — И не должен тебе объяснений, так что хватит вести себя так, будто я должен.
— Ты нарушил обещание. Ты сказал, что вернешься, и так и не сделал этого.
Его взгляд устремляется на пол, словно ему стыдно, что я об этом заговорил.
— Возникли обстоятельства.
Возникли обстоятельства.
Нож вонзается и проворачивается в животе, но, несмотря на неоспоримую боль, которую чувствую, это не останавливает ярость, бурлящую во мне. Челюсть болит от того, как сильно ее сжимаю, и костяшки пальцев, я уверен, белые, пока сжимаю кулаки по швам.
Я моргаю раз, и все вокруг расплывается и темнеет.
— Верно, — протягиваю я. — Возникли обстоятельства...
— Послушай, я...
— Ты знаешь, что я убирал ее блевотину почти каждый чертов день. Я научился готовить в семь лет. Я умолял ее стать лучше ради меня, потому что она была всем, что у меня было. Ты знаешь, что я вытаскивал осколки стекла из своего ебаного лица, потому что она ненавидела, когда я улыбаюсь, потому что выгляжу как ты. Ты не мой отец, потому что будь ты им, ты бы не позволил мне через это проходить. И отец не заставляет своего ребенка чувствовать себя обузой за то, что он существует. И как ты смеешь просить меня забыть... — я шиплю, и голос срывается, но прочищаю охрипшее горло и с усилием втягиваю воздух. — Когда ты лучше кого бы то ни было знаешь, что я не могу? Как, блин, ты смеешь, когда знаешь, что я до сих пор чувствую запах блевотины, до сих пор слышу, как она давится ею, каждый день, — холодная дрожь пробегает по позвоночнику, и мурашки, словно от иголок, выступают на моей горячей коже. — Будь ты моим отцом, не отсутствовал бы большую часть моей жизни, но вместо этого ты играл в семью с другими. Так что нет, Джон, я не могу пойти тебе навстречу и не собираюсь этого делать никогда. Пошел ты. Ты чертовски жалкий, дерьмовый пример человека. Не более чем мужчина, который произвел сперму.
Он поднимает руку, но замирает, оставляя ее висеть в воздухе.
Я не вздрагиваю и не отступаю. Апатично смотрю на него, не обращая внимание на его лицо, побагровевшее от ярости, на тело, сотрясаемое гневом, и на ладонь, замершую в сантиметрах от моей щеки.
— Ударь меня, — я делаю шаг вперед, убирая руки за спину. — Давай. Ударь. Пожалуйста, дай мне повод оформить запретительный приказ.
Он не успевает ни пошевелить мускулом, ни раскрыть рот, как Сейнт встает между нами, отгораживая от Джона.
— Вон, — лед в его голосе замораживает накаленную атмосферу. — Вон. Я не буду просить дважды.
Джон опускает руку.
— Лэндон, я...
Не удостоив его взглядом, я резко разворачиваюсь на каблуке, поднимаюсь в свою комнату и захлопываю дверь.
Все тело дрожит, гнев накатывает тяжелыми, ядовитыми волнами. Каждая новая волна ярости растет и бьется о меня все сильнее, пока не начинает казаться, что я задыхаюсь от горечи и мерзости воспоминаний.