— Спрашивай.
— В тот день, когда купил мне овсянку и латте в студенческом кафе, зачем ты это сделал?
Я пытаюсь подавить усмешку, но это бесполезно, и она вырывается наружу.
— Просто чтобы повести себя как мудак.
Ее челюсть отвисает.
— Так ты и правда забрал бы его себе, если бы я ничего не сказала? — не успеваю и слова вымолвить, как она ахает и легонько бьет меня по груди. — Ах ты мудак! Я из-за тебя опоздала на пару.
— Прости, — я улыбаюсь и щекочу ее по бокам, пока она не начинает улыбаться тоже. — Обещаю загладить вину. Буду покупать тебе всю овсянку и латте, какие только захочешь.
— Пусть будет горячий шоколад, и мы в расчете, — торгуется она.
— Любовь, я куплю тебе все, что захочешь.
Джулианна ухмыляется.
— Очень опасно говорить такое девушке. Надеюсь, ты это и имел в виду.
— Это обещание, — взгляд скользит к ее губам, прежде чем я возвращаюсь к словам. — Если дело не в нас, то что тогда случилось?
Она опускает глаза, теребя рукав своей майки.
— Так, всякая фигня с сестринством.
— Эй, — я подставляю костяшку пальца под ее подбородок и приподнимаю его, встречая побежденный взгляд. — Что случилось? Говори.
— Пустяки, просто чушь собачья, о которой, уверяю, ты не захочешь слушать. Я, наверное, просто буду травить байки, а ты устанешь слушать.
— Снежно-белый и электрически-сапфировый.
— Что?
— Когда ты говоришь, я вижу эти цвета в форме северного сияния. Хотел бы я, чтобы ты видела, это захватывает дух.
Ее лицо смягчается, и на губах появляется моя самая любимая улыбка.
— Правда? Снежно-белый и электрически-сапфировый? Это ты видишь, когда я говорю?
Я киваю, улыбаясь ее восторгу.
— Когда ты говоришь, я это вижу, но даже если бы не видел, мне все равно нравится звук твоего голоса. Когда смеешься, поешь, думая, что никто не слышит, рассказываешь о своих учениках и инструментах, которым их учишь, стонешь, когда я трахаю тебя.
Ее лицо озаряется.
— Вот, я знала, что ты одержим мной.
— Ты не оставила мне выбора, — беззаботно отвечаю я.
Ее кожа становится горячей под моими пальцами, пока провожу ими вверх по ее спине.
Джулианна на мгновение замирает, прежде чем расслабиться, прижавшись ко мне, и начинает играть с клавишами пианино, вытатуированными на сгибе моей руки и дальше, на бицепсе.
— Кажется, я покину свое сестринство, — ее голос тихий и немного неуверенный.
Я ничего не говорю, потому что чувствую — она собирается с духом, чтобы продолжить
— Не знаю, почему так долго тянула с этим решением, но это просто не мое и больше не могу притворяться что мне это нравится. Не пойми меня неправильно, поначалу все было здорово, — она задерживается на одной из клавиш и улыбается, словно вспоминая что-то, но улыбка гаснет, — Но потом все изменилось, и я ждала, что станет лучше, но этого не происходит. Знаю, маму это подкосит, потому что это она уговорила меня вступить, но поговорю с ней, и, надеюсь, она поймет.
Джулианна заканчивает, и в ее голосе слышны и облегчение, и тревога. Словно с плеч свалилась одна тяжесть, но тут же легла другая.
Я замечал ее отстраненность, и иногда она даже не скрывает отчаяния, когда разговаривает об этом с девчонками. Я не спрашивал, потому что это не мое дело, и не хотел строить догадки, как делал это столько раз раньше.
А теперь я ненавижу себя за то, что не спросил, потому что это тяготило ее, и, похоже, уже довольно давно.
— Думаешь, твоя мама не обрадуется твоему решению?
Джулианна проводит кончиком ногтя по гитаре, татуировке на моей другой руке.
— Нет, не обрадуется. И, наверное, скажет, что мне стоит передумать, ведь остался всего один семестр, но я не уверена, что смогу.
Ее ноготь впивается глубже, но, кажется, она сама этого не замечает. Ангел уже даже не смотрит на меня. Ее взгляд, устремленный куда-то в середину моей груди, стал отстраненным.
Я убираю руки с ее спины и обвиваю ее талию.
— Хочешь поговорить о том, что случилось, Любовь?
Это возвращает ее внимание, и Джулианна бросает мне небольшую улыбку.
— Нет, если буду продолжать говорить об этом, у меня не хватит смелости поговорить с мамой. Уверена, она расстроится, потому что я только что купила платье на бал, и теперь оно мне не понадобится.
Я кусаю язык, чтобы не сказать ничего, что расстроит ее еще сильнее, чем сейчас. Я никогда в жизни не испытывал неприязни к людям, с которыми лично не знаком, но ее мама взлетела на вершину моего личного списка ненавистных людей и добавляю туда же ее отца.