Моя надежда усиливается, когда слышу саундтрек к «Гордости и предубеждению», доносящийся из проигрывателя, и ее тихое напевание. Но звуки обрываются, когда я толкаю дверь и вхожу.
Переступая порог, жалею, что не постучал, потому что ее глаза от ужаса становятся невероятно широкими, и она замирает на диване. Длится это всего секунду, прежде чем девушка вскакивает на ноги, хватает одну из декоративных подушек и швыряет ее в меня.
Ловлю подушку, прежде чем та достигает моей груди.
— Да что с тобой не так? Ты меня до смерти напугал! — она кричит это и хватает следующую, швыряя ее что есть сил, но я ловлю и ее, что злит Джулианну еще сильнее. Она хватает еще одну, но на этот раз я позволяю ей попасть мне в грудь. — Ты мог бы предупредить, что заходишь, а не появляться вот так ни с того ни с сего! Я думала, это грабитель!
— Я не был уверен, что ты ответишь, раз не ответила ни на одно мое сообщение с субботнего вечера.
Я даже писал на оба ее инстаграм-аккаунта и не получил ничего, так что Джулианна не может меня винить. Я пытался выйти на связь, черт возьми, много раз.
Ее губы искривляются, и огонь, пылавший в глазах, угасает, но я все еще чувствую исходящий жар.
— На то есть причина. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, так что уходи, потому что я правда не хочу говорить сейчас ни с тобой, ни с кем бы то ни было.
Я кладу подушки на место, приближаясь к ней.
— Нет, я не уйду. Я не для того летел сюда, чтобы ты меня выгоняла.
— Я не просила тебя лететь сюда, — огрызается она, и огонь возвращается в ее глаза.
— Нет, не просила. Но я хотел быть здесь, потому что думал, что ты болеешь. И я волновался, потому что ты не отвечала.
Я делаю шаг вперед, но она отступает на шаг назад.
— Потому что мне нужно побыть одной. Насколько еще яснее мне нужно это выразить? Я просто хочу быть одной. Я не просила тебя лететь, так что сделай одолжение нам обоим и уйди, потому что у меня нет настроения спорить с тобой сегодня. И вообще, я покончила с нами. Больше не могу этого делать. Больше не могу «веселиться». Я просто не могу. Так что все кончено. Найди кого-нибудь еще, с кем можно «веселиться», потому что это не может быть... — ее подбородок дергается, грудь быстро вздымается и опускается, — со мной.
Что-то пронзает посередине груди. Нож входит так глубоко, что чувствую, как лезвие медленно разрезает сердце пополам.
— Джулианна...
— Нет, просто уходи, — она пригвождает меня взглядом, полным поражения.
Я разворачиваюсь на пятках, потому что, если и усвоил что-то в жизни, так это то, что, когда кто-то устанавливает границы и говорит «нет», это значит «нет». но, когда открываю дверь, готовый выйти, я останавливаюсь, потому что не могу просто уйти.
Мозг бунтует, потому что я иду против всего, что делал, чтобы защитить себя, но к черту. Я больше не могу игнорировать очевидное.
— Нет, — я захлопываю дверь и поворачиваюсь к ней.
— Нет? — ее челюсть напрягается, а руки сжимаются в кулаки по бокам, словно готовится к спору, но она лишь резко трясет головой и тяжело дышит. — Я не буду этого делать. Вон отсюда!
— Я уже по уши в этом! — слова вырываются из моего рта с такой внезапной силой, что уносят с собой последние глотки воздуха. Провожу руками по цепочке, пытаясь ухватиться за реальность, думая о том, что заставляет меня чувствовать себя лучше всего, но мне не нужно ничего представлять, когда она стоит прямо передо мной.
Опуская руку, делаю глубокий вдох, чтобы унять бешено колотящееся сердце, но эффект получается обратным, и оно бьется еще быстрее.
А, ладно.
— Я уже по уши, Джулианна. По самые, черт возьми, уши, и вот это... — я указываю на свою грудь, сжимая рубашку у самого сердца, потому что кажется, будто оно вот-вот разорвется, — Это уже не кажется моим! Оно сходит с ума, когда я рядом с тобой. Когда думаю о тебе. Когда слышу твой голос. Боже, когда слышу твой голос, я, черт возьми, забываю свое собственное имя. Я забываю все, потому что когда слышу его, когда слышу тебя, все остальное исчезает, потому что ничто больше не имеет значения. Ничего больше не существует!
Джулианна смотрит на меня в неверии, брови подняты высоко, а губы приоткрыты в маленьком «о». Щеки ее пылают, но она не говорит ни слова и не отступает, когда я подхожу ближе.
— Не может быть и речи о том, чтобы искать «веселья» с кем-то еще. Прости, что я так это назвал. Прости, что заставил поверить, что это было просто веселье, потому что для меня это давно стало чем-то большим. Хотел бы я сказать тебе, когда это превратилось в нечто большее. Хотел бы сказать тебе, когда я так сильно пал. Я правда хотел бы, но не могу. Что я могу сказать тебе, так это то, что впервые падение не кажется таким уж плохим, если падаешь к тебе.