Он тихо, почти незаметно хмыкает.
— Много черного.
— Какая удивительная наблюдательность. Хочешь что-то добавить? — я никак не комментирую его постоянную, навязчивую любовь к темным оттенкам. Весь его гардероб — это неизменно черное или глубоко темное, ни единого намека на свет.
Его взгляд внезапно задерживается на моих губах, и неожиданно на его лице появляется легкая улыбка.
— Нет.
— Ну, как видишь, я в полном порядке. Можешь идти.
По его лицу пробегает легкий нервный тик, и я, по привычке, ожидаю, что он выдаст что-то вроде «ты сама по себе» и немедленно удалится. Но я знаю его лучше — он никогда не поступает так просто. Он не говорит ничего и не сдвигается с места.
Лэндон делает шаг назад, неторопливо прислоняется к стене напротив, изящно скрещивая лодыжки. Вынимает телефон из кармана. Экран загорается, отражая его безэмоциональное лицо, и, не проронив ни слова, он небрежно проводит пальцем по дисплею.
— Что ты вообще делаешь? — спрашиваю я, с трудом сдерживая нарастающее раздражение, которое начинает пульсировать в висках.
Он лишь приподнимает бровь, не отрывая взгляда от телефона.
— Не видишь, или мне придется объяснять тебе все по пунктам?
— Послушай, — глубоко вздыхаю, отчаянно надеясь, что смогу удержать кипящий гнев внутри, — я понимаю, что ты чувствуешь необходимость быть здесь из-за своих друзей, но тебе вовсе не обязательно.
Он издает тяжкий вздох, убирает телефон обратно в карман.
— Я здесь не из-за каких-то обязательств перед друзьями. Я здесь потому, что мне не все равно, что ты одна. Это безрассудно и невероятно опасно — так игнорировать свою безопасность, ставить себя под угрозу.
Я будто тону. Словно задыхаюсь в вязкой, густой воде, ощущая себя отчужденной от собственного тела.
Хочу закричать эти слова, выплеснуть наружу все, что рвется изнутри, — но не делаю этого. Я глотаю тяжелые, острые, словно осколки стекла, слова и заставляю себя улыбнуться. Потому что это — все, что у меня осталось.
Это единственное, в чем я действительно хороша.
Если он уже считает меня безрассудной и неосторожной лишь за то, что я одна здесь, то что он подумает, узнав всю ужасную правду о той ночи?
— Не думала, что ты так сильно заботишься обо мне или о моей безопасности.
— Габби и Полли, наверное, не заткнутся, если с тобой что-то случится. Так что убери эту улыбку со своего лица. Ты ведь не настолько важна, — он равнодушно отталкивается от стены, бросая мне недовольный, почти презрительный взгляд. — Ты уже закончила быть капризулей? Нам пора внутрь.
Я фыркаю, не в силах сдержать возмущения.
— Капризулей? Я не капризуля.
Лэндон чуть приподнимает бровь, и на его губах мелькает тонкая, почти призрачная улыбка — но она тут же исчезает, словно ускользающая тень.
— Нет, конечно же, нет. Мои извинения. Ты — истинное дитя. А теперь — давай внутрь.
— О, Боже! — я поднимаю руки к небу, словно готовясь задушить его прямо здесь и сейчас.
— Сделай это. Я вызываю тебя. Задуши меня, — он насмешливо дразнит, но в его голосе таится нечто иное, что-то, что не могу сразу уловить и понять.
Мои брови взлетают вверх, и руки, словно безвольные плети, опускаются вдоль тела.
— Что? Нет, я не собиралась... — Лэндон заводит руки за спину, его взгляд скользит вниз, на мои ладони, затем медленно поднимается к губам, и наконец — встречается с моими глазами, пронзая насквозь.
— Мне не нравится эта игра в «да-нет». Она скучная и совершенно неинтересная. Мы оба прекрасно знаем, что ты хочешь меня задушить. По каким-то странным причинам моя шея тебя завораживает, так что давай избавим друг друга от излишних мучений и вернемся внутрь.
Мои губы приоткрываются, но не могу выдавить ни единого слова. В голове оглушительно стучит одна-единственная мысль: на что он только что намекнул?
— Ты серьезно предлагаешь, чтобы я... задушила тебя?
— Почему бы и нет? — он безразлично пожимает плечами, словно ему абсолютно все равно. — Если тебе это поможет. Вперед.
Я смотрю на него с ошеломленным выражением на лице, ожидая, что он вот-вот рассмеется и заявит, что это была всего лишь шутка, но этого не происходит.
Делаю шаг назад, отгоняя от себя наваждение какого-то странного, болезненного любопытства.