Что я вообще делаю? Она не моя проблема, не моя забота. Я уже сделал все, что мог, — она в безопасности. Мне нужно просто нажать кнопку, чтобы Габби и Полли вышли сюда и забрали ее обратно внутрь. Уверен, что им это удастся. Потому что я точно не тот, кто это сделает.
Я потираю ладонью подбородок, затем делаю тройной клик по текстовому полю и выбираю «вырезать». Сообщение исчезает.
По крайней мере, теперь мне не нужно быть внутри.
Я: Она в порядке. Перестань волноваться, мы скоро будем внутри.
Я: И не говори ни слова больше, Полли Виктории Аллен. Ни одного слова!
Мой телефон снова завибрирует, и я без тени сомнения знаю — они закидывают группу сообщениями. Игнорирую. Знаю, что Джаггер справится. Он умеет одновременно говорить и оставаться вежливым.
— Прости, — шепчет Голливуд, ее голос еле слышен.
Я озадаченно поднимаю бровь, не уверен, правильно ли услышал.
— За что ты извиняешься?
— За то, что ты здесь со мной. Мне просто нужно было немного передохнуть. Внутри жарко, но я готова вернуться, — она натянула на лицо улыбку, которая казалась слишком натянутой, почти болезненной.
К сожалению, я уже не раз сталкивался с ней и знаю — эта улыбка фальшивая. Она ничуть не совпадает с ее глазами, которые будто бы просят о чем-то, — о чем, я пока не знаю. И ее поза слишком напряжена, словно ей некомфортно, будто она пытается спрятаться от чего-то невидимого.
Нет, это неправильно. Мы так не поступаем. Я — черт возьми — не делаю этого. Я не анализирую ее, не задаюсь вопросами о том, что происходит у нее в голове.
Что-то изменилось. Может, сдвинулась земная ось или, черт возьми, я не знаю... Но что-то определенно столкнулось внутри меня, потому что не люблю тратить время на вещи, которые меня не касаются. Особенно — на Джулианну Спаркс.
Мы с ней не на одной волне. Мы настолько враждебны друг к другу, что все это кажется абсурдным. Поэтому я всегда держусь от нее подальше, как от огня.
Есть одна вещь, которая всегда останется неизменной — наши мелкие, колкие ссоры. Они логичны, они — то, что я люблю подбрасывать в огонь, потому что мне нравится выводить ее из себя.
Мне нравится видеть, как ее глаза сужаются в узкие щелки, будто она замышляет мою скорую смерть. Как ее пухлые губы сжимаются в тонкую, прямую линию или искрят снисходительной усмешкой. А мое любимое — когда провоцирую эту чистую, искрящуюся ярость в ее электрических сапфировых глазах. Тогда я точно знаю — она скажет что-то, что одновременно меня взбесит и развеселит. И, как ни странно, это немного оживляет мою скучную, равнодушную жизнь.
Знаю, что то, что я сейчас скажу, вызовет целую бурю в моей собственной голове, но все равно произношу — потому что я не из тех, кто зацикливается на «а что если». Я просто делаю.
Это держит мою жизнь в равновесии, помогает не сойти с ума.
— Не извиняйся, — коротко отвечаю я. — Я сам выбрал быть здесь. И мне абсолютно все равно, что ты здесь со мной.
Она внимательно смотрит на меня, между бровями появляется морщинка, а потом вдруг начинает смеяться — мягко, почти нежно, с легкой хрипотцой в голосе.
— Ты пьяный? Или, может, под кайфом? — она притворяется, что тяжело вздыхает, щелкает пальцами. — Вот оно. Это объясняет, почему ты такой... — она замолкает, и я вижу боль в ее глазах, будто ей тяжело произнести то, что она думает. — Такой милый.
Мне кажется, что она наконец-то приходит в себя.
— Не делай поспешных предположений. Я не пью, так что не стоит так думать.
Она поднимает руки в знак капитуляции, губы чуть дрожат, будто она борется с прорывающейся улыбкой.
— Прости. Ты просто ведешь себя странно доброжелательно. Это так необычно для тебя. Это... странно, — я закатываю глаза, слушая ее сарказм.
— Честно говоря, я завидую тем, кому плевать на твое существование. Представляю, как они спокойны.
Ее взгляд пронзает меня, словно заточенное лезвие.
— Я тебя ненавижу, — шепчет Джулианна, и голос ее соткан из чистой ярости и ледяного презрения.
На моих губах играет презрительная усмешка, я лишь немного наклоняю голову.
— Не могу похвастаться особым расположением к твоей персоне.
— Ты невыносим, — глаза ее вспыхивают, мечут искры, и я чувствую, как внутри разгорается ответный, едкий огонек раздражения.
Руки привычно скрещиваются на моей груди, а голос пропитан легкой, едкой насмешкой.