— Я уже просил тебя — хватит звать ее Рокси, — я чувствую, как во мне поднимается волна раздражения от его упорства в этом прозвище для моей машины.
— Это не имеет значения, — он плюхается на стул перед своим шкафчиком, хватая кроссовок. — Ты правда думаешь, что из этого что-то выйдет? Вы же не можете продержаться и нескольких минут, не начав препираться. Как ты собираешься провести целый семестр?
— Просто получится, — мой голос звучит глухо, когда отворачиваюсь, стремясь избежать его пронзительного взгляда.
Я не дал ему шанса на расспросы, когда вчера вечером вернулся домой. Полли, не в силах сдержать язык за зубами, разнесла новость о моем решении стать репетитором для Голливуд по нашему общему чату.
Я игнорирую его весь день. От утренней изнурительной тренировки, лекции по кино, обеденного перерыва, спортивной практики, и теперь — в раздевалке. Он неумолим, как утренний туман, и до ужаса надоедлив. Я думал, Габби и Полли — мастера любопытства, но Джаг превосходит их всех.
Натянув брюки, я закончил одеваться.
— Но...
— Джаг, — перебиваю его, и в моем голосе слышится сталь. — Это всего лишь репетиторство.
Когда я снова поворачиваюсь, на его лице расцветает лукавая, хитрая улыбка.
— Всего лишь репетиторство?
Я смотрю на него с показным безразличием, рука тянется к цепочке, висящей в шкафчике.
— Что еще тебе нужно знать? Ты сам проходил через это. Ты знаешь, как все устроено. Зачем пытаешься создать проблему из ничего?
— Потому что вы с ней — настоящее пламя и порох. Одно неверное движение. Одно неверное слово. Один неверный вздох. Один неверный шаг, или еще что-нибудь и все — взрыв. Вы так легко поджигаете друг друга. Я просто не хочу, чтобы там, где можно избежать конфликта, он возник. Ты мой лучший друг, и...
— Вопреки здравому смыслу.
Его глаза загораются, в них пляшут озорные искорки.
— Ты это говоришь, но ты ведь меня любишь. Иначе откуда бы ты знал такие вещи обо мне?
Я провожу пальцами по своим еще влажным волосам, отводя непослушные пряди со лба.
— Все, что я знаю о тебе, или о ком-либо вообще, мне открывается против моей воли.
Некоторые принимают мое молчание как приглашение излить душу. Порой кажется, что на моем лбу написано «Поговори со мной», потому что люди изливают свои истории, вне зависимости от того, желаю я этого или нет.
Возьмем, к примеру, Полли. Она выложила мне всю свою жизнь. Превратилась в открытый для меня сейф, который даже не думал открывать. А про Джейдена я вообще промолчу. Но единственный плюс в его неуемной болтливости — это то, что она в основном вращается вокруг еды. Когда он говорит о еде, то начинает голодать; отсюда следует, что он готовит и делится со мной. И я никогда не откажусь от его кулинарных изысков, они слишком хороши.
— Но ты остался, так что мне плюс, а тебе — ноль, — он сворачивает пальцы, показывая мне жест «ноль».
Я бы с удовольствием врезал ему по этой глупой, самодовольной ухмылке, если бы не тот факт, что он мне так дорог. Джаг порой сводит с ума, но он — мой лучший друг.
— Как скажешь, — выдыхаю я, признавая поражение.
— Вернемся к сути. Джулианна... ну... она живет с Габби и Полли, и они ее очень любят. Так что вам двоим не стоит создавать им неловкую ситуацию.
— Неловкую? — это скорее риторический вопрос, и он прекрасно это понимает. — Габби, возможно. Но позволь напомнить тебе, кто такая Полли Аллен? Эта девушка не отличила бы неловкость от удара по лицу.
Она из тех, кто встречает неловкие ситуации с распростертыми объятиями. Именно поэтому она не отвернулась от нашей дружбы, даже несмотря на то, что я дал ей множество поводов. Она также весьма рассеянна, но это уже совсем другая история.
А еще есть Габби. Она слишком добра для собственного же блага.
— Все обойдется. В любом случае, она взяла меня на испытательный срок — две недели, — я издаю смешок, закатывая глаза при мысли о дурацком контракте на репетиторство.
Задумавшись, я задаюсь вопросом, а просмотрела ли она вообще этот лист бумаги. Что-то подсказывает мне, что нет, и, вероятно, так и должно быть, потому что то, что я туда вписал, было задумано лишь как насмешка над ней.
Хотя... я уже не могу перестать думать о том, что написал. И никак не могу избавиться от образа ее мокрого, обнаженного тела в моей голове.