— Если бы это был кто-то другой, я бы, возможно, поверила, что это просто репетиторство, но это не кто-то другой. Это, черт возьми, Лэндон Тейлор! — она практически растворяется в своем стуле, вздыхая с мечтательной тоской.
— Фу, не говори так, — морщу нос, но понимаю, что не достигла нужного эффекта, как обычно.
Она смотрит на меня с хитрой улыбкой, словно говоря: «Ты сама это знаешь».
— О, перестань притворяться! Он чертовски хорош собой, с этими прекрасными волосами. Я знаю это. Все знают. И ты точно знаешь. У него такой взгляд, что прямо говорит: «Я тебя сломаю, и тебе понравится».
Я держу лицо каменным, потому что никогда не признаюсь ей вслух, что он действительно хорош собой. Как верно заметила Эль.
— Внешность — это не все. Он все равно мудак, — говорю я, подняв бровь. — Но красивый мудак.
— Невыносимая ты, — усмехается она.
— А ты жонглируешь отрицанием, — парирую я.
Закатываю глаза, не добавляя ничего, ведь это не нужно: Эль не останавливается и отвечает на тот вопрос, который я тайно надеялась, что она забудет.
— Я думала, вы наконец треснете под тяжестью ненависти и... ну, ты поняла.
Я почти смеюсь — вероятность такого почти нулевая. Мы умудряемся вести себя как цивилизованные взрослые, когда рядом мои соседки по комнате или его лучший друг. Но это не длится долго. Мы меньше вцепляемся друг другу в горло, чем раньше, но и дифирамбы друг другу не поем.
— Эль, это не порно. Или что там ты себе воображаешь.
— Никогда не говорила, что это оно, — на ее лице появляется таинственная улыбка Чеширского кота. — Но вполне могло бы быть. Слушай меня внимательно, — она разводит руки, чтобы я не перебивала. — Представь: ты сидишь с ним рядом, он учит тебя чему-то, а ты невольно отвлекаешься на его большие сильные руки, представляя, как они ощущаются на тебе. Он видит твое рассеянное внимание и решает наказать. Поднимает над столом, приподнимает юбку и заставляет...
— Слишком уж подробно, — перебиваю я, ощущая, как щеки горят от такого яркого образа. Сцена ярко разворачивается в голове, и, прежде чем успеваю избавиться от нее, мне в голову приходит продолжение. Ох. — Что ты там смотрела?
— Ничего, уже не смотрю, — фыркает она, опираясь локтем на стол и подставляя подбородок под ладонь. — Было давно, не суди меня.
— Никаких осуждений с моей стороны. У меня тоже долго ничего не было. Все будто перестало работать.
Ее лицо озаряется озорной улыбкой.
— Нет. Это не случится, — решительно говорю я.
— Знаю. Это я просто шучу. Так что, две недели прошли, ты собираешься выбросить его на улицу или оставить?
Она ставит два пальца на стол и щелкает ими, пальцы взлетают в воздух и хлопают о стол.
Я смеюсь над ее театральностью.
— Нет, никуда я его не выкину. Не знаю, как он это вытворяет, но с ним все словно наконец начинает иметь смысл.
Я ожидала фиаско и ждала, когда все у меня взорвется в лице. Думаю, он будет смеяться над моими попытками понять буквы и цифры, но никаких насмешек не последовало. Ни разу он не смеялся и не злился, если я не схватывала с первого или даже с третьего раза.
— С ним нет путаницы. Он прямолинеен, но не так, чтобы унижать. Он замедляется, не торопится, находит способ, чтобы я поняла. Он так увлечен — видела бы ты его лицо: полное решимости, отказывающееся сдаваться.
Я не говорю ей, что он остается после занятий дольше, не обращая внимания на то, что я плачу ему больше. А плачу больше потому, что мне жалко, что он уходит поздно, учитывая все, что на его плечах.
Она улыбается.
— Что?
Эль качает головой.
— Ничего. Просто приятно видеть, что у тебя все получается. Скоро твоя оценка станет «А», и это наконец-то закончится.
— Да... наконец.
Я только что сделала нечто немыслимое.
Это было настолько неправильно. Так неверно с самой сути. Что, к черту, меня осенило? Останавливаюсь посреди комнаты, начинаю ходить из угла в угол, тихо стону, зажимаю глаза ладонями — но тут же открываю их, и в голове всплывают яркие, невозможные образы того, что произошло в душе.
Клянусь, у меня не было намерения. Клянусь, я не планировала этого. Клянусь, я вовсе не хотела думать о Лэндоне.
Нет, конечно, это не моя вина. Это все Элоиза — она та, кто вселила в мою голову эту глупую, но колкую картину.
Сжимая лицо в ладонях, я стою посреди комнаты, тяжело дыша, но одновременно ощущая удивительное и почти запретное удовлетворение.