— Ты о чем-то жалеешь? — спрашивает Рейд, но по его лицу видно, что он меня понял.
Я упоминал об этом на последней сессии: когда-то я испытывал сожаление, но, кроме этого, никогда не чувствовал вины. Это бесполезное чувство, не имеющее смысла — цепляться за то, что уже произошло. Я очень привержен тому, что говорю, никогда не беру слова обратно.
Но пятница... Я сожалею о том, что сказал Джулианне перед ее свиданием, и о том, что не смог, потому что хотел бы высказать ей больше, но не находил слов.
Не то чтобы я когда-либо был хорош в том, чтобы говорить правильные вещи. Я никогда не умел утешать или быть тем, кто приносит кому-то успокоение. Вот почему в трудные времена никто не приходит ко мне.
Но я знаю, как говорить правду. В этом я на сто процентов преуспеваю.
— Хочешь рассказать подробнее о том, о чем жалеешь?
Наклонившись вперед, опираюсь локтями на колени и отвожу взгляд от его любопытных глаз, уставившись на узкую полосу света, пробивающуюся сквозь жалюзи и заливающую пол.
Чем дольше молчу, тем больше погружаюсь в мысли о Джулианне, потому что этот свет напоминает мне о ней.
Не знаю как, но она медленно вырвалась из той коробки, в которую я ее запер в своем сознании. Теперь она захватывает меня, как маяк, освещающий жизнь и в то же время разрушающий ее.
Я пытаюсь взять под контроль мысли, потому что снова зацикливаюсь. Но уже слишком поздно. Они разбросаны так далеко и тонко, что я едва могу до них дотянуться.
Проведя пальцами по своей цепочке, откидываюсь назад и встречаю его взгляд.
— Нечего говорить. Я облажался, и сожалею, но это уже сделано. Я закончил с этой темой. Готов двигаться дальше.
— Хорошо, это нормально. Мы можем двигаться дальше, — говорит он своим мягким, терпеливым голосом.
Я шевелюсь на своем месте, когда тяжесть вновь укладывается между ребрами и сердцем.
Эта подавляющая тяжесть возвращает ко дню, когда умерла мама, но на этот раз я не чувствую боли, а что-то другое.
Выдыхая с трудом, я хватаюсь за цепочку и почти дергаю ее, чувствуя сильное беспокойство.
— Она не понимает.
— Что именно она не понимает? — Рейд укладывает свой блокнот и ручку на стол.
Я колеблюсь, но это все конфиденциально, и никто не узнает. Если не признаюсь открыто, что хочу причинить себе или кому-то другому вред, Рейд не сможет и не станет ничего говорить. А у меня нет намерений причинять себе вред, по крайней мере, сейчас.
— Я последовал твоему совету, — смеюсь, но смех выходит сухим и горьким, хотя он не указывает на это.
Он никогда не делает этого. Рейд всегда сидит на стуле напротив, смотря сочувствующим, но понимающим взглядом, в котором нет осуждения или вторжения. Только терпение, всегда терпение.
Как и Джулианна, прежде чем я все испортил.
— Я решил открыться ей. Не собирался, но послушал ваш совет, Рейд. И знаете что? Это не сработало. Я открыл рот и все испортил, как всегда.
Откидываю голову назад, не желая больше смотреть на него. Внутри бушует буря, и я на грани срыва, не желая оказаться в отделении полиции за нападение.
Клянусь, я обычно не агрессивен, но ради него сделаю исключение.
— Лэндон.
— Что? — шиплю я, почти с ненавистью.
— Ты это сделал.
Радость в его голосе заставляет меня поднять голову и нахмуриться.
— Что именно?
— Ты открылся. Не могу представить, как это было трудно, но ты справился, и я горжусь тобой.
Какое же это безумие?
Сжимая переносицу, я сдерживаю желание ударить его.
— Разве ты не слышал, как я сказал, что все испортил? Я открылся, и это обернулось против меня. Вот почему не делаю таких вещей.
Я плох в словах. Я плох в чувствах. Я плох в общении с людьми. Мои родители тому доказательство. Никто из них не хотел меня. Отец ушел, а мать спилась до смерти.
Как кто-то другой может хотеть меня, если те, кто должны были любить меня безусловно, этого не сделали?
Он кивает, и на его лице расплывается нелепая улыбка.
— Я понимаю твою фрустрацию31, но также понимаю, что ты не хотел причинить вреда. Иначе не признал бы свою ошибку и не чувствовал раскаяния.
Я молчу, обдумывая его слова.
— Теперь расскажи, что ты имел в виду под «она не понимает»?
Воспоминания о той ночи терзают мою голову, и чувство вины поглощает сильнее, чем в пятницу. Но сожаление длится лишь мгновение, прежде чем его сменяет стыд и самоненависть.