«Да уж, такой трезвомыслящий, что снова дала втянуть себя в какие-то непонятные отношения с Мищенко, – ядовито заметил внутренний голос. – А потом из-за своих же бурных фантазий приняла одного за другого! Да еще и не заехала ему по физиономии, как любая другая сделала бы, а впустила в дом, слушала и даже сочувствовала ему! Ах, какой Лешенька несчастный, как он страдает, прям иссох весь по ней! Ничего ему в жизни не нужно, кроме твоих рыжих прелестей! Черт его знает, страдает он или нет… и что ему действительно нужно? Ты этого и знать не можешь – потому что и в своих мыслях с трудом разбираешься – не то что в чужих! А еще твоя работа тебя так ничему и не научила. Как была ты неисправимой романтической дурой, так и осталась. И так тоскуешь по несбыточному, что сплошь и рядом видишь Тима…»
– …Кать, ну что, уразумела, чего я от тебя хочу?
Черт, она, оказывается, прослушала все, что ей говорила Сорокина!
– Может, для пользы дела еще кого-нибудь привлечем? – осторожно спросила она, чтобы Ритка хотя бы сразу не поняла, насколько она не в теме.
– Да хорошо было бы… Работы чертова прорва, и вдвоем мы ее не выгребем… тем более на меня опять навалили!
На Катю тоже обрушились залежи по тем делам, которые из-за маньяка временно ушли на задний план.
– Сашку Бухина? – предложила она.
– Бухина не хочу! – категорически заявила следачка. – Умный шибко! Вместо того чтобы делать что сказано, он вечно свое гнет!
– Да ладно, Маргаритпална… – быстро сказала Катя, – зато ему довериться можно!
– Нет!
Ну нет так нет… У Сорокиной время от времени случались «перегибы на местах», когда одни люди из ее личного окружения попадали в опалу, а на других она, наоборот, склонна была полагаться сверх всякой меры. Помниться, она и ее, Катю, раньше не слишком жаловала, а сейчас вот позвала. Так же и с Лысенко – два года назад они на таких ножах были – имени друг друга слышать не могли! А теперь ничего, работают… и даже успешно.
– Тогда Игоря?
– Его можно… – Сорокина рассеянно сорвала с растения, стоящего на подоконнике, лист и принялась задумчиво его жевать.
– А оно не ядовито? – осторожно спросила Катя, указывая на порядком общипанную зелень.
– Тьфу ты… – Ритка Сорокина тут же сплюнула в корзину для мусора. – Мне и в голову не приходило! А что, комнатные растения могут быть ядовитыми? – с сомнением спросила она.
– Ну, у меня мама ботаник… Она говорит, что многие растения ядовиты. Эти… в пятнах которые… диффенбахии… и еще другие – не помню точно, но знаю, что ядовитые и даже очень… Вспомнила: олеандр! Смертельно ядовитый, между прочим!
– На хрена тогда его в комнате держать?! – выкатила глаза следачка. – Тащат домой что ни попадя… Олеандр этот так особенно! А ты потом разгребай, кто кому его в суп покрошил! Ну, это у меня давно стоит. Оно, наверное, как раз ничего… не ядовитое. Кисленькое такое. Мне, Катерина, вот что обидно: в этом деле нас всех за ботаников считают! Я тебе, например, все по полочкам разложила, и ты сразу врубилась! А они – нет!
Кате стало совсем стыдно. Оказывается, Сорокина ей уже все рассказала и даже по полочкам разложила! И она уже и «врубилась»… думая при этом исключительно о своем. А теперь не знает, как и сказать Сорокиной, что ничего в ее хитроумном плане толком и не поняла. Да, давно надо было поганой метлой гнать из головы все эти сомнения, а в придачу к ним и идиотские комплексы – пока они не сожрали полностью остатки ее нервов и мозгов! Подумаешь – голая она в постели была! А Лешка Мищенко пришел и лег рядом! Конец света прямо и гибель Помпеи! Она и раньше голая с этим самым Мищенко в постели кувыркалась – и ничего. Даже нравилось! Правда, потом разонравилось, но факт есть факт… Поэтому ничего с ней особенного не случилось. И нечего было вселенские истерики закатывать и Наталью пугать! Наташка и посейчас переживает, видно, как говорится, невооруженным глазом… Так что там Сорокина говорит насчет этого маньяка? Который и не маньяк на самом деле вовсе… Надо же, оказывается, она еще что-то слышала и даже уловила!