Странный, че ему в кабинете не сидится? А точно, мама выгнала его в надежде на помощь, понять этот факт не заставило труда, ведь она уже в который раз окликает мужчину. На мой выпад на счет его работы, отмахивается приводя в аргумент его обещание об отложении работы на завтра. Бедненький, вот же угораздило.
Еще и Паша свалил под каким-то тупым предлогом, бросил меня одну в момент самобичевания. Вот куда он поехал в такое время?
Уткнувшись в одну точку посерпываю уже давно остывший чай, следя за методичными действиями молодой девушки-флориста. Она с таким усердием подбирает цветы складывая в отдельные букетики. При её движениях мимика лица постоянно меняется, то она хмурит бровки, то ярко улыбается, найдя нужный декор. Забавная.
— Помочь? — подойдя ближе наклоняюсь хватая вазу с пола, водружаю на поверхность стола.
— Нет что ты, я сама, — слегка растерявшись быстро тараторит.
— Мне все равно нечем заняться, — указав большим пальцем через плечо на протертый от моей попы диван. Девушка улыбнувшись начинает кратко пояснять что к чему, подкрепляя слова наглядными действиями.
В принципе ничего сложного, цветочек к цветочку. Вот так размеренно и проплыл час моей жизни, честно говоря такое занятие в какой-то мере успокаивало давая возможность отвлечься от навязчивых мыслей. Но по обыкновению мое увлечение было развеяно громким хлопком дверьми.
Все присутствующие тут же уставились на виновников шума, ими оказались пропащий Павел и блудный отец. Наверно всех интересует, что я чувствую в данный момент? Даже не знаю, смотря в упор на такое родное лицо не в силах выговорить хотя бы приветствие.
Мама в ожидании взирала то на меня, то на папу делая маленькие шажочки к мужу. Виктор же постарался указать жестами и взглядом, затихшим организаторам, как можно скорее ретироваться из данного помещения. Думаю, он больше боялся за работников, что могли случайно попасть под горячую руку. Павел же наоборот косо поглядывал на отца, который видимо не собирался начинать разговор стоя на одном и том же месте.
— Сергей, — через чур наигранно вспыхнула мама взмывая руками, пока мы сверлили друг друга взглядом, — Я понимаю насколько неловка ситуация, но кто-нибудь должен начать, — включив режим психолога использует метод суть которого состоит в том, чтобы выговорится друг другу.
— Уступаю, — хмыкнув бросаю не сводя глаз.
— И что же я должен сказать? — иронично отозвавшись делает один шаг.
— Ну, а что обычно говорит родитель, чей ребенок сбежал из дома в попытке избавится от назойливого общества и неверно принятых решений, сказавшихся на обстановке? — сузив взгляд отставляю вазу что до сих пор держала в руке, хотя руки так и чешутся.
— Никогда не был в подобной ситуации.
Усмехнувшись отряхиваю руки кидая последний взгляд на отца, развернувшись собираюсь покинуть того, кто просто не в силах принять свою ошибку.
— Ника, — голос Паши заставляет запнутся, замерев в трех метрах от выхода, — Если вы не поговорите сейчас, то будете жалеть об этом.
— Ты же видишь, — резко крутанувшись указываю кистью в сторону Доронина, — Ему нечего сказать.
— Есть, просто вы оба упертые, — сделав несколько шагов в мою сторону пытается уверить остаться, — Он в силу характера боится признать ошибку, а ты не считаешь нужным его выслушать. Вы слишком похожи.
— Мне не за что извинятся, — цежу сквозь зубы смотря между двумя дорогими мне мужчинами.
— На тот момент я считаю, что поступал правильно, — вздохнув отец отводит взгляд смотря в никуда, — Меня ранил твой уход, я боялся, что из вредности даже к матери не поедешь. Переживал ведь ты не взяла с собой ни одну из своих кредиток, — резко втянув воздух проводит рукой по затылку ероша светлые пряди, тем самым заставляя окаменеть.
Этот жест дано увидеть не каждому, его можно узреть редко, каждый раз когда отец косячил даже в маленьких мелочах при чувстве ответственности и сожаления за свои поступки его мучала совесть и по такому мало значащему взмаху руки можно было понять его намерения в попытках извиниться. В детстве я частенько видела его, когда отец всеми силами старался заменить обоих родителей уделяя мне как можно больше времени. Сергея Романовича мучила совесть, зато что по его вине, как он считал, маленькая девочка осталась без материнской ласки.