На третий день атмосфера стала такой гнетущей, что взрыв был неизбежен. И утром разразилась гроза.
У Гослинга вышел весь табак и он решил, что, при данных обстоятельствах безопаснее будет послать Бланш или Милли, чем идти самому. И, с, преувеличенной, напускной небрежностью, сказал:
— Послушай-ка, Милли, ты бы сходила мне в лавочку за табаком.
— Нет уж, увольте. Не пойду! — был решительный ответ.
— Это почему же так? — осведомился Гослинг.
Милли пожала плечами и кликнула сестру: — Бланш, отец хочет нас послать за чем-то. Ты пойдешь?
Бланш, с пыльной тряпкой в руках, появилась в дверях.
— Почему же он сам не сходит?
— Потому, — ответил папаша, уже побагровев, но сдерживаясь и выбирая слова: — потому, что мужчины подвержены заразе, а женщины нет.
— Ну, это, вздор! — отрезала Милли. — Масса женщин заболевает.
— Всем известно, — возразил Гослинг, все еще сдерживаясь, — что женщины сравнительно не восприимчивы к этой заразе.
— Ну, это мужчины так говорят, чтобы оберечь себя. Мужчины уж всегда такие — грубые эгоисты.
Пойдете вы, куда я вас посылаю, или нет? — вдруг крикнул мистер Гослинг.
— Нет, не пойдем, — вызывающе бросила Милли. — В такое время девушкам не безопасно ходить одним по улицам, не говоря уже о заразе.
Отец и раньше иногда покрикивал на них, и они нисколько не испугались..
— А я вам говорю: пойдете! — загремел отец. — Лентяйки, бездельницы, никуда не годные девчонки, вы обе! Кто вас поит и кормит? Кто на вас всю жизнь работал? Отец. А вы даже не хотите пойти купить ему табаку. — Дочки раскрыли было рты для возражения, но он еще больше озлился, затопал на них ногами и крикнул: — Ну, так я же вас заставлю.
Так он еще никогда не сердился. Девушки струхнули и, как водится, взвизгнули: «Мама!»
Миссис Гослинг давно уже подслушивала и моментально явилась на зов. И тотчас же сама накинулась на мужа:
— Как тебе не совестно, Гослинг! Разве можно в такое время посылать девочек на улицу! Еще того недоставало, чтобы мои девочки рисковали жизнью из-за твоего поганого зелья. Никто не виноват, что у тебя скверная привычка — курить.
Перед этим третьим врагом Гослинг спасовал. Он еще не поборол в себе привычки, ради мира в семье, во всем уступать жене. Целую четверть века они прожили вместе и очень недурно ладили между собой, но в тех случаях, когда миссис Гослинг находила необходимым показать, как она выражалась, «что и у нее есть язык», ясно видно было, кто из двух верховодит в доме.
— Кажется, не большое с моей стороны преступление, что мне захотелось покурить, — укоризненно возразил он. — Когда нужно было добыть еды, кто, спрашивается, рисковал жизнью — вы, или я? А, ведь, все знают, что женщины не заражаются чумой.
— А как же миссис Картер-то, через три дома от нас? Ее только третьего дня похоронили, — язвительно возразила миссис Гослинг.
— Ну, да, отдельные случаи бывали. Но, все же, заражается разве одна из тысячи. Это всем известно.
— А почем вы знаете, что этой одной не буду я? — расхрабрившись под защитой матери, съязвила Милли.
Так в это утро спор и кончился ничем; но Гослинг затаил обиду и не оставил без внимания того факта, что дочери его боятся. Теперь все изменилось. Никакие условности не связывали ему рук. И он решил «приструнить своих баб». Кстати, в буфете нашлась неоткупоренная бутылка виски.
Тем не менее, он не стал бы искать случая показать свою власть. Он был еще слишком цивилизован, чтобы хладнокровно взять на себя инициативу. Но случай скоро сам представился. Утренняя гроза не очистила, как следует, воздуха, и к вечеру разразилась новая, уже посильнее. Ссора вспыхнула из-за пустяка. Гослинг намекнул, что их запас провизии не вечен; Милли резко возразила, ели бы, мол, поменьше сами. А когда миссис Гослинг напомнила, что набег можно бы и повторить, Гослинга вдруг прорвало:
— О, да! Конечно! Вы ничего не имеете против того, чтобы я умер от чумы. Я могу идти пешком за шесть миль, чтобы добыть вам провизии, но вы не можете и до угла дойти, чтобы купить мне табаку.
— Провизия необходима, а табак не необходим, — возразила миссис Гослинг. Она была не из умных женщин и думала, что мужа надо сразу осадить. Всю свою жизнь она прожила в лондонском предместье и не понимала, что теперь она имеет дело с человеком, наполовину уже отрешившимся от навыков цивилизации.
— Ах, вот как! Не необходим! — Гослинг вскочил на ноги. Лицо его побагровело; бледно-голубые глаза, что называется, лезли на лоб. — Ну, так я же вам покажу, что необходимо и что не необходимо, и кто хозяин в этом доме. Я вам говорю, что мне табак необходим, и одна из вас трех пойдет за ним, сейчас же! Вы слышите? — одна — из вас — трех.