Правда, ее бедный покойный Джордж родился в Путнее, но, ведь, этому уже больше пятидесяти лет; тогда в Путнее, наверное, жилось иначе; да ведь и он по шестнадцатому году перебрался в более здоровую северную часть города. Миссис Гослинг готова была во всех своих несчастьях винить Путней. Еще бы! Жить возле самой реки — как тут не схватить заразы. За последние дни она окончательно убедила себя, что все опять пойдет хорошо, как только они вернуться в Кильберн.
— Да как же это так? Вы говорите, что за весь день вы ни души не встретили? Да что ж это такое? — недоуменно повторяла она.
— Кроме тех трех женщин, о которых мы тебе говорили, ни души.
— Ну да; это понятно; люди все еще сидят, запершись, по домам, как и мы: чумы боятся — ну, и провизию стерегут, у кого запасена.
— Да нет, же, мама, не сидят.
— А вы почем знаете? Разве вы заходили в дома?
— В один-два заходили, — уклончиво ответила Бланш. — Да и заходить-то не к чему. И так видать.
— И ни один магазин не открыт! Даже на Странде? Ты наверное знаешь? — Миссис Гослинг возлагала последнюю свою надежду на Странд. Если и Странд обманет ее, все погибло.
— Ах, мамаша! Как же вы не понимаете! Ведь я же вам говорю, что Лондон весь словно вымер. На улицах ни души. Ни извозчиков, ни трамваев, ни автобусов, и трава растет посредине улицы. А магазины все — съестные — разграблены и… Ведь правда же, Милли?
— Ужас, что такое! — поддержала ее сестра.
Но миссис Гослинг все еще не могла взять в толк.
— Как же так? Я не могу понять… А в главный Почтамт, вы заходили? Уж он-то, наверное, открыт.
— Да, солгала Бланш. — И могли бы взять все деньги из касс, если б только захотели. Только деньги теперь ни к чему.
Миссис Гослинг была шокирована. — Надеюсь, мои девочки никогда не дойдут до этого. — Ее девочки отлично знали свою мать и потому умолчали о своем набеге на модную мастерскую.
— Никто бы не узнал, — сказала Милли.
— Бог все видит, — строго и наставительно сказала мать. И, странное дело, две девушки несколько смутились, хотя они думали не столько о заповедях Моисея, сколько о том, как рассердился бы викарий Церкви св. Иоанна, если бы он узнал…
— Ну, однако, надо что-нибудь предпринимать, — помолчав, сказала Бланш, — т. е. я хочу сказать: надо нам уходить отсюда.
— Мы могли бы поехать к вашему дяде, в Ливерпуль.
— Туда далеко. Не дойдешь.
— Ну что ж, на третий класс у нас денег хватит. Мы, правда, давно уже не переписывались с вашим дядей, но у меня осталось такое впечатление, что он живет недурно; хотя в такое время я, все-таки, не знаю, следует ли предупреждать его о том, что мы приедем.
— О, Господи! — вздохнула Бланш. — Мамаша, да поймите вы: нет теперь ни поездов, ни почты, ни телеграфов. И ехать можно только на лошадях, а у кого их нет, тому остается идти пешком.
Милли захныкала: — Это ужасно!
— Нет, я, все-таки, не понимаю, — развела руками миссис Гослинг.
Такие разговоры велись целую неделю. Миссис Гослинг обижалась, плакала, не хотела верить, что почта и телеграф не действуют, обижалась на дочерей, что они не хотят признавать ее родительского авторитета. Но запасы их постепенно истощались, и, наконец, после пробной прогулки по Лондону, с которой она вернулась домой вся в слезах, миссис Гослинг согласилась перебраться в прежний дом, в Вистерия-Гров. Если и в Кильберне все в таком же упадке, как в Гаммерсмите, тогда, ну, тогда пусть дочери ведут ее в деревню. Может быть, какая-нибудь фермерша сжалится над ними и временно приютит их у себя. Все-таки ведь у них есть деньги около ста фунтов золотом.
Девушки нашли на соседнем дворе двухколесную тележку с длинной рукояткой. В ней, по-видимому, возили цемент, но, когда ее вымыли и выскребли, получился довольно приличный способ передвижения для всего «необходимого», что они намеревались взять с собой. В начале они не рассчитали своих сил и навалили на тележку слишком много, но потом часть багажа вынуждены были выбросить.
Двинулись они в путь, по их расчету, в понедельник, час два спустя после завтрака. Бланш, наиболее предприимчивая, шла вперед, везя тележку за дышло и выбирая направление; миссис Гослинг и Милли подталкивали тележку сзади.
Возможно, что они были последние женщины, покинувшие Лондон.