— Спросить, во всяком случае, можно, — сказала Милли, и они все три направились к коттэджу, до второго было не более тридцати шагов.
Вышедшая из дома женщина с минуту пристально глядела на них; затем сошла вниз, к деревянной калитке. Это была высокая, сильная женщина лет пятидесяти, с коротко остриженными седыми волосами, в короткой холщевой юбке и высоких сапогах. Лицо у нее было умное; тело сильное, мускулистое; в руках длинная толстая палка.
Дождавшись, пока маленькая процессия поравнялась с калиткой, она многозначительно указала своей дубинкой на дорогу и молвила: — «Проходите, здесь нельзя останавливаться». Голос ее и произношение обличали образованную женщину.
Миссис Гослинг и Милли изумленно переглянулись: они думали поплакать на груди у неожиданно обретенного друга. Бланш, удивленная не менее матери и сестры, пролепетала:
— Мы хотели только купить стаканчик молока.
Высокая женщина оглядела их с ног до головы. Во взоре ее была и жалость и презрение. — Я вижу, вас нечего бояться. — Она подошла ближе и облокотилась на калитку. — Всего только три жалких глупых нищенки.
— Мы не нищенки, — возразила Бланш. — У нас есть деньги. Мы готовы заплатить.
— Деньги? — Женщина посмотрела на небо и покачала головой, словно сокрушаясь о глупости прохожих. — Милое дитя, да на что же мне теперь деньги? Какой в них прок? Ни съесть их нельзя, ни надеть, ни разжечь ими огонь. Вот если бы вы дали мне коробку спичек, я бы вам отдала все молоко, какое у меня есть в запасе.
Милли и Бланш смутились, но м-сс Гослинг неспособна была испугаться женщины. — Да неужто же вы не хотите продать нам стаканчик молока?
— А спички у вас есть? Я стянула в Харроу зажигательное стекло, но, ведь, солнце же не всегда бывает.
— Нет, спичек мы и сами не видали уже три месяца. Но, если у вас у самих денег куры не клюют, вы могли бы пожертвовать нам стаканчик молока и так, из сострадания.
Женщина сурово улыбнулась. — Из сострадания? Да знаете ли вы, что я уже три месяца обороняю эту ферму от тысяч вам подобных? Я убила трех полоумных женщин, пытавшихся выгнать меня отсюда, и зарыла их, как кошек, на огороде. Теперь не так трудно приходится, как вначале. За три месяца я вас первых вижу на этой дороге. Это должно быть, ваши дочери, мадам, и, разумеется, Вы все три кормились трудом какого-нибудь дурака-мужчины. Да? Ну, так и поделом вам. Попытайтесь теперь немного поработать сами: это и полезнее, и здоровье. У меня самой на руках такие же две дуры: мать и сестра — она ткнула рукой по направлению к коттэджу. — Такие же паразиты: только и проку от них, что не дают огню погаснуть. Нет, голубушка, от меня сострадания не ждите.
Окончив эту маленькую речь, обличавшую привычку и уменье говорить, приобретаемую только на эстраде, женщина снова сложила руки на калитке и бесцеремонно уставилась на миссис Гослинг.
— Пойдемте, милые, — сказала та, обиженная, тяжело поднимаясь на ноги. Я не желаю, чтобы вы слушали такие слова от женщины, забывшей, как надо держать себя благородной даме. Наверное, и она, бедняжка, свихнулась от всех этих напастей.
Незнакомка угрюмо усмехнулась и не ответила, но, когда Гослинги отошли немного, она крикнула им вслед: — Эй, вы! Там дальше, по пути, есть одна идиотка, которая, может быть, и поможет вам. Ее дом на горе, повыше. Сверните вправо.
— Вот животное! — пробормотала Бланш, когда они отошли дальше.
— Одна из этих «новых» женщин, милая, — ответила запыхавшаяся миссис Гослинг. Она подразумевала суфражисток. — Отвратительное, бесполое создание! Ваш бедный отец, помню, прямо-таки ненавидел их.
— Я рада бы и с ней остаться, — вздохнула усталая Милли.
Они не сразу нашли дом, о котором говорила суровая женщина. Свернули вправо, но не взяли в гору и пропустили нужную дорогу, на которой стояла надпись; «Частная собственность. Ходить воспрещается», по привычке испугавшись и не решаясь идти по ней. Миссис Гослинг устала, запыхалась, измучилась, отмахиваясь от мух, целыми тучами садившихся на ее Раскрасневшееся, потное лицо.
— О, Господи! Да отстаньте вы, проклятые. Я прямо не в состоянии дальше идти. Никогда меня так не мучила жара.
Бланш и Милли тоже вынуждены были остановиться.
— Какая тишина! — сказала Бланш. Воздух полон был звуков: жужжанья и гуденья насекомых, птичьего щебета, но они ждали только звуков, имеющих связь с человеком, а т. к. ни людских голосов, ни детского крика, ни стука копыт и скрипа колес, ни даже собачьего лая не было слышно, им казалось, что кругом царит глубокая тишина. — Неожиданно издали донесся как бы стук запираемой калитки и тонкий девичий голос звавший: — «Цып! Цып! Цып!».