— Что ты там говорил насчет вомбата? — спросил меня Чарли, спасаясь от этого половодья.
Наконец, после того как я умылся, побрился, почистил зубы, оделся и миссис Бейли осмотрела меня придирчивым оком, словно гвардейца перед парадом, мне разрешили идти.
Меня встретила миссис Бил, затормошенная и бледная. Впоследствии я заметил, что она всегда бывала затормошенной и бледной, когда капитан занимался стряпней.
— Добрый вечер, Джерри, — сказала она. — Очень рада, что вы пришли. Проходите в гостиную. Билли там с девочками, он поухаживает за вами.
Прихожую наполнял пряный запах кэрри. Со стороны кухни донесся такой шум, будто врезался в гору состав, груженный медными кастрюлями. Миссис Бил вздрогнула.
— Глэдис! Глэдис! — пророкотал за кухонной дверью голос капитана.
Похоже было, что он там бродит по пояс в осколках битой посуды.
— Глэдис!
— Что… что случилось, Вильям? — отозвалась миссис Бил.
— Соль! Где соль, черт возьми? Почему непременно надо все убирать, когда я стряпаю? Где эта окаянная соль?
— Иду, милый, — сказала миссис Бил, глядя на меня со страдальческой улыбкой. — Ступайте в гостиную, Джерри, я сию минуту приду.
В гостиной я застал Лору — сестру Билли — и двух юных пухлых евреек, которые бежали с материка в начале войны и теперь квартировали у Билов. Билли как раз наливал пиво в стакан.
— Привет, выпей пивка, — сказал он, ухмыляясь. — Старикан стряпает — ты уже слышал?
— Слышал, — ответил я. — Пахнет чудесно.
Мы сидели и болтали о том о сем, а с кухни, где продолжалась кулинарная деятельность капитана Била, доносились такие звуки, будто там столкнулись два отряда вооруженных до зубов средневековых воинов. Вот опять — протяжный грохот и звон, словно полтора десятка рыцарей одновременно загремели на землю со своих коней. И голос капитана:
— Кориандр! Нет, нет, в коричневой банке! Так, теперь… красный перец. Где перец? Ах… вот… я его сюда не ставил. Острый? Слишком острый? Как это, слишком острый? Ничего подобного… недостаточно острый, черт возьми! Я не ругаюсь. Еще кориандра! Нет, погляди, что ты сделала… у тебя рис убежал!
Наконец появились капитан с супругой. У миссис Бил был все такой же затормошенный вид, зато потное багровое лицо капитана выражало глубокое удовлетворение, как будто этот достойный человек только что одолел особенно злобного и закоренелого врага.
— А, Даррелл, — приветствовал он меня. — Я вот тут стряпал.
— Он слышал тебя, — заметил Билли.
— Чудесный запах, — поспешил я добавить.
— Недурно, недурно, — сказал капитан, жадно глотая пиво. — И пряностей в самый раз. Этот кэрри, он ведь, как женщины, Даррелл. Есть нежные, есть пылкие… а и не узнаешь, пока… гм… гм… да…
— Вильям, милый! — взмолилась миссис Бил. — Давайте, девочки, помогите накрыть на стол.
Но вот стол накрыт, мы переходим в столовую, подается первое блюдо. Огромные тарелки ядовито-желтого супа с пряностями, такого жгучего на вкус, что казалось — губы вот-вот займутся пламенем.
Капитан Бил вынул из кармана большой красный платок и накрыл им свою лысину так, что край свисал до бровей. Прямо пират, притом самого кровожадного сорта.
— Ну зачем это, Вильям, — сказала миссис Бил. — Что подумает Джерри?
— Что он подумает? — свирепо сверкнул глазами капитан. — Подумает, что я кое в чем разбираюсь, черт возьми. Платок вбирает пот… я всегда так делал на Западном берегу… Нарочно для этого полотенце держал, ясно, Даррелл? Жара тропическая, а тут еще кэрри — бывало, такой пот прошибет… хоть корыто подставляй. Сидишь это вечерком… бутылочка джина… сидишь в чем мать родила, кэрри ешь, и полотенце на голове — паришься.
— Вильям, голубчик.
— Конечно, при гостях я не сидел в чем мать родила, — поспешно объяснил капитан. — Ни-ни, гостей я в трусах принимал.
Наконец мы управились с жгучим супом, капитан протопал на кухню и вернулся с исполинской миской.
— С этими карточками окаянными разве наберешь достаточно мяса для приличного кэрри, — ворчал он. — Придется вам довольствоваться тем, что есть. Это кролик.
Он поднял крышку, и над обеденным столом повисло облако густого, словно лондонский туман, ароматного пара. Казалось, ваше горло мертвой хваткой сжимает беспощадная рука и в легких оседает едкая роса. Мы потихоньку прокашлялись. Кэрри был отменный, но я поблагодарил небо за то, что вырос в доме, где постоянно готовили острые блюда; только это спасло мой язык и голосовые связки. После первых же глотков все, хватая ртом воздух, судорожно потянулись к графину с водой, чтобы охладить обожженную гортань.